Она подняла на меня глаза, и в них наконец-то появилось облегчение и та самая, тихая радость, которую не спутаешь ни с чем.
— Значит, я им понравилась?
— Они уже спрашивали, когда мы к ним приедем в гости, — улыбнулся я. — Как думаешь, это хороший знак?
Она рассмеялась, и на этот раз её смех был лёгким и беззаботным. Ещё один барьер был взят. Ещё один страх остался в прошлом.
Я чувствовал, как её тело всё ещё мелко дрожит у меня под рукой, будто отзвук недавнего напряжения.
— Ты до сих пор вся трясёшься, — прошептал я, проводя ладонью по её спине.
— Я же говорила, что это был ужас, — она попыталась отстраниться, но я не отпустил.
— И ещё, — я привлёк её ближе, чтобы наши лбы соприкоснулись, — это наша последняя ночь здесь. В этих стенах. Завтра мы начинаем новую жизнь в нашем доме. Такую ночь нельзя просто так пропустить. Её нужно... отметить. Нашим способом.
Алина покачала головой, но в её глазах уже плескалась знакомая смесь протеста и желания.
— Марат, нет... Всё упаковано. Мы с утра как выжатые лимоны будем. Сейчас совсем не время...
Но её слова потеряли всякую убедительность, когда мои губы коснулись её шеи. Она вздохнула, и её руки бессильно обвили мои плечи.
— Именно сейчас, — я настаивал, целуя её в основание горла, чувствуя, как учащается её пульс. — Последний раз на этом старом диване. На прощание.
— Это... это нечестно, — она попыталась выговорить, но её голос стал глухим и низким, когда моя рука скользнула под её футболку.
— В любви нет правил, — я прошептал ей в губы, прежде чем снова поцеловать. На этот раз глубоко и властно, не оставляя места для возражений.
И она сдалась. Её тело обмякло, ответило на мой поцелуй с той самой страстью, которая всегда стирала все её страхи и сомнения. Её пальцы впились в мои волосы, притягивая ближе.
Мы не пошли в спальню. Мы остались на том самом заштопанном диване, среди полупустых коробок и призраков нашего недавнего прошлого. И в этот последний вечер в старых стенах мы любили друг друга медленно, нежно и с какой-то особенной благодарностью — за всё, что было, и за всё, что нам только предстояло начать.
Мы не спешили. Каждое прикосновение в этой полупустой комнате, наполненной тенями от упакованных коробок, было наполнено особым смыслом — прощанием и обещанием. Я снимал с неё одежду медленно, с почти ритуальной нежностью, целуя каждую открывшуюся часть кожи. Она помогала мне, её движения были ленивыми и уступчивыми, но в глазах горел тот самый огонь, что сводил меня с ума.
На этот раз всё было иначе — не яростно, а глубоко и пронзительно. Я входил в неё медленно, давая ей прочувствовать каждый миллиметр, и мы замерли на мгновение, глядя друг другу в глаза, и в этом взгляде было всё — и прощание с одиночеством этих стен, и надежда на наше общее завтра.
Я начал двигаться, задавая неторопливый, почти ленивый ритм. Мои руки скользили по её бокам, по её спине, поднимались к её шее, и вот мои пальцы запутались в её распущенных волосах. Я нежно намотал прядь на кулак, просто чтобы чувствовать её ещё ближе. Но в какой-то момент, когда её тело выгнулось навстречу моему толчку, я случайно, совсем слегка, дёрнул.
Вместо вскрика или протеста, из её груди вырвался тихий, сдавленный стон, полный такого неожиданного, животного наслаждения, что я замер на мгновение, поражённый. Её глаза, до этого полные нежности, потемнели, в них вспыхнула новая, дикая искра, и её бёдра сами пошли навстречу мне с новой силой.
Я не мог не улыбнуться, глядя на её преображённое лицо.
— Не знал, — прошептал я, снова слегка натягивая её волосы и наблюдая, как её зрачки расширяются ещё больше, — что моя прилежная ученица имеет скрытые... склонности.
Она не ответила словами. Она приподнялась и впилась зубами мне в плечо, не больно, но властно, и её ноги сомкнулись на моей спине, требуя большего. И я подчинился. Ритм сменился на более жёсткий, властный, отвечающий её внезапно проснувшейся жажде. Мы уже не прощались с прошлым. Мы с головой нырнули в новую грань нашего настоящего, открывая друг в друге то, о чём даже не подозревали. И в её стонах, теперь низких и хриплых, и в её пальцах, впивающихся в мои предплечья, я слышал и чувствовал одно — полное, безоговорочное доверие и желание идти со мной до конца, куда бы это нас ни привело.