— А этот «шаг»… — я кивнул в сторону окна, за которым угадывался тёмный силуэт моста. — Это не требует смелости. Это — конец. А вы выбрали начало. Самый трудный, самый страшный шаг — это отступить от края и сделать первый шаг прочь. И вы его сделали. Сюда.
Я замолчал, дав своим словам проникнуть в её израненное сознание. В комнате снова воцарилась тишина, но теперь она была другой — не гнетущей, а наполненной биением двух сердец, двух разных, но в эту секунду таких близких вселенных.
— Я… я не знаю, что буду делать завтра, — тихо призналась она, и в её голосе не было прежнего отчаяния, лишь усталая, оголённая правда.
— И не нужно знать, — мягко ответил я. — Сегодня вам нужно просто поесть, отдохнуть и понять одно: вы не одни. По крайней мере, сегодня. Пока вы в этой комнате, я… мы все… не дадим вам упасть.
Она смотрела на меня еще несколько секунд, а потом ее взгляд опустился.
— Спасибо, — тихо сказала она, и в этом слове была не благодарность, а усталая капитуляция. — За эти слова. Но ты… ты меня не знаешь. Я не такая хорошая, какой ты меня сейчас представляешь. Во мне есть много… темного.
Она отвернулась, словно стыдясь собственных мыслей.
— Унеси, пожалуйста, поднос. Я… я пойду в ванную. Мне нужно привести себя в порядок.
Я хотел возразить, сказать, что неважно, какая она, что я вижу ее боль и этого достаточно. Но ее поза была закрытой, как захлопнувшаяся дверь. Я лишь молча кивнул, собрал поднос и вышел.
В коридоре воздух показался ледяным после накаленной атмосферы номера. Я отнес поднос в комнату для персонала, и он с глухим стуком упал на стол. По спине пробежали мурашки. Ее слова «я не такая хорошая» и потерянный взгляд… Нет. Я не мог ее оставить.
— Она одна, — резко сказал я Марине, которая с удивлением смотрела на мое бледное лицо. — Я не могу ее оставить. Просто… постучи в номер, если что.
Не дожидаясь ответа, я развернулся и почти побежал обратно к номеру «1». Дверь была не заперта. Я тихо вошел. Из-за двери ванной доносился звук льющейся воды. Я замер, прислушиваясь. Сначала был шум воды, потом — тишина. Слишком долгая тишина. Сердце ушло в пятки, по телу разлился ледяной адреналин.
— Алина Сергеевна? — я постучал в дверь. Ответа не было. — Алина!
Тишина.
Без единой мысли, повинуясь лишь животному порыву, я рванул на себя дверную ручку. Замок, не рассчитанный на такую силу, с треском поддался, и дверь распахнулась.
Пар стлался над огромной ванной, наполненной до краев. И в ней, полностью погруженная в воду с распущенными волосами, словно бледная морская нимфа, лежала она. Не двигалась.
«Нет. НЕТ!»
В панике я, не раздумывая, нырнул в воду, обхватил ее тело и рывком поднял на поверхность. Вода хлынула на пол. Она закашлялась, выплевывая воду, ее тело содрогалось в моих объятиях.
— Что вы делали?! — мой голос сорвался на крик, я тряс ее за плечи, сам дрожа от ужаса и облегчения. — Я думал вы… я думал…
— Я… проверяла, — прошептала она, кашляя, ее голос был хриплым. Ее голубое платье, промокшее насквозь, превратилось во вторую кожу, обрисовывая каждую линию тела. Я чувствовал тепло ее кожи сквозь мокрую ткань, ощущал ее дрожь. — Сколько смогу продержаться… под водой. Просто… проверяла.
В тот момент все — правила, страх, статус, сама логика — рухнуло. Ее отчаянный эксперимент, ее нагое одиночество, моя собственная, всепоглощающая ярость от того, что она снова была на волоске от гибели… Все это слилось в один безумный порыв. Я резко наклонился и прижал свои губы к ее губам. Жестко, почти по-звериному, не прося разрешения. Это был не нежный поцелуй, а поступок, полный страха, гнева и безумного, невыносимого облегчения от того, что она дышит.
Она замерла на мгновение, её тело напряглось от неожиданности. Затем раздался тихий стон — не протест, а нечто сломленное и отчаянное. Её пальцы впились в мои мокрые волосы, притягивая меня ближе, отвечая на поцелуй с такой же яростью, с какой я его начал.
Щит и плеть
Это был не поцелуй любви. Это было столкновение двух раненных душ, пытавшихся найти опору в самом центре бури. В её губах был вкус слез, текилы и леденящей душу тоски.
Мы дышали порывисто, и когда наши губы наконец разомкнулись, она прошептала, прижимаясь лбом к моей щеке:
— Я ведь говорила... я не хорошая...
Её голос дрожал, но в нём слышалась не просьба остановиться, а предупреждение. Предупреждение, которое я проигнорировал.