— Теперь ты вся моя, — прошептал я, склоняясь над ней и целуя её в губы — долгим, властным поцелуем, не оставляющим сомнений, кто здесь главный.
Потом я снова заглянул в коробку и достал небольшую, но мощную кожаную плётку с мягкими, упругими хвостами. Я провёл ею по её обнажённому животу, и она ахнула, её тело напряглось.
— Не бойся, — я успокоил её, мои губы коснулись её ключицы. — Это не для боли. Это для... обострения ощущений.
Я отсел и легонько, почти невесомо, хлестнул её по внутренней поверхности бедра. Она вскрикнула, но не от боли — от шока и странного, щекочущего нервы возбуждения. Её кожа тут же покрылась румянцем.
— Нравится? — я спросил, наблюдая за её реакцией.
— Да... — её ответ был больше похож на стон.
Я продолжил, чередуя лёгкие удары плёткой с ласками языком и губами. Каждое прикосновение кожицы заставляло её вздрагивать и выгибаться, обостряя чувствительность до предела. А когда я, наконец, коснулся её языком самого интимного места, её крик был оглушительным. Её тело, ограниченное в движениях, могло только трепетать и отвечать на мои ласки судорожными вздрагиваниями.
В этот момент я отстранился и встал что бы достать из коробки новую игрушку — слепую повязку из чёрного бархата.
— Доверишься мне? — тихо спросил я.
Она кивнула, и я нежно завязал ей глаза. Лишённая одного из чувств, она вся превратилась в слух и осязание. Каждое моё прикосновение, каждый шёпот отзывались в её теле с утроенной силой.
Я снова взял в руки плётку, но на этот раз использовал её иначе — не для шлепков, а для пытки ожиданием. Я водил мягкими хвостами по её коже, едва касаясь, заставляя её гадать, где окажусь в следующий миг. Она извивалась, её тело было напряжено струной.
— Марат... пожалуйста... — её голос был хриплым от нетерпения.
Вместо ответа я опустился между её ног и принялся ласкать её языком, но теперь уже не нежно, а властно и требовательно, зная, что её оргазм — это лишь вопрос времени и моей воли. Её стоны стали громче, мольбы — отчаяннее.
И тогда я сменил тактику. Я освободил одну её руку из наручников.
— Ласкай себя, — приказал я ей шёпотом. — Пока я смотрю.
Сначала её движения были робкими, но под моим руководством она забыла о стыде. Наблюдать за тем, как она доводит себя до края, было невероятно возбуждающе. А когда её тело уже начало содрогаться, я вошёл в неё, и её крик смешался с моим стоном.
Мы двигались в унисон — она, всё ещё с завязанными глазами, полностью отдавшаяся ощущениям, и я, контролирующий каждый её вздох
Всё это сводило меня с ума. Каждый её сдавленный стон, каждый вздох, каждое непроизвольное движение её тела, зажатого в наручниках, било прямо в живот, заставляя кровь гудеть в висках. Мне нравилось это. Чёрт возьми, как же мне это нравилось.
Быть с ней вот так — не просто любовником, а тем, кому она безоговорочно доверяла. Владеть ей. Чувствовать, как её тело, когда-то назвавшее себя «фригидным», теперь трепетало и плавилось под моими пальцами, под моим взглядом, под моими прикосновениями. Это была не просто власть. Это было доказательство. Доказательство того, что я смог разбудить в ней ту самую, дикую, животную страсть, которую в ней так старательно пытались похоронить.
Я смотрел, как её грудь тяжело вздымается, как губы приоткрыты в беззвучном стоне, и вспоминал её слова: «Он говорил, что я фригидна». А сейчас она была вся — один сплошной нерв, одна сплошная чувствительность, готовая взорваться от малейшего моего движения.
Её внутренние мышцы сжались вокруг меня влажно и туго, и она закричала — не своим голосом, хрипло и отчаянно, и это был самый прекрасный звук, который я когда-либо слышал.
Я двигался, глядя на её лицо, искажённое наслаждением, и мысленно смеялся над тем ничтожеством, что когда-то назвал её холодной. Холодной? Она горела. Горела для меня. И в этом огне сгорали все её старые страхи и комплексы.
Каждый её стон, каждый её вздох был музыкой, которую я сам и создавал. И в этот момент я понимал — я не просто люблю её. Я обожал эту власть над ней. Потому что эта власть была обоюдной. Она отдавала себя мне полностью, а я взамен дарил ей самые сокрушительные, самые освобождающие ощущения в её жизни. И в этом не было ничего грязного. Это было чисто. Это было свято. Это была наша любовь — странная, порой жёсткая, но бесконечно правдивая и исцеляющая нас обоих.
Мне стало тесно в рамках этой игры. Мне захотелось большего. Не просто владеть ею, а раствориться в ней. Резким, но точным движением я расстегнул последний наручник. Она ахнула от неожиданности, когда её рука освободилась. Затем я сорвал с её глаз бархатную повязку.