Алина замерла, её глаза расширились.
— Я отказал. Резко. И она... она попыталась вернуть всё на круги своя. Напомнила мне, кем я был. Назвала «послушным пёсиком». Сказала, что я буду ползать за ней на коленях. — Я сглотнул ком в горле, заставляя себя говорить. — Это было... унизительно. И страшно. Потому что часть меня, та, что помнит всё это, сжалась от ужаса. Я только-только начал чувствовать себя человеком, Алина. А она одним своим появлением пыталась стереть всё.
Я видел, как её лицо постепенно менялось. Непонимание сменялось шоком, а затем — медленным, растущим осознанием.
— И когда я увидел тебя в машине... — я продолжил тише, — ...у меня была одна мысль. Одна паника. Что она выйдет следом. Увидит тебя. Начнёт говорить тебе гадости. Бросать в тебя тем своим ядовитым тоном... этими словами. Я не мог допустить, чтобы эта грязь коснулась тебя. Никогда. Поэтому я так резко... я просто хотел увезти тебя подальше. Спрятать не от тебя, а для тебя. Оградить. Я думал только о том, чтобы защитить тебя от своего же прошлого.
Я замолчал, дав ей переварить услышанное. Воздух в комнате был густым от невысказанного.
— А потом... — я с горькой усмешкой покачал головой, — ...я, как идиот, решил, что справлюсь с этим сам. Что просто забуду. Не хотел портить тебе настроение, грузить тебя этим дерьмом, когда у тебя и так столько забот с галереей. Я думал, что, отстранившись, защищаю тебя. А на деле... я причинил тебе ещё большую боль. Самую страшную.
Я посмотрел на неё, и всё во мне сжалось от страха.
— Мне жаль. Мне так бесконечно жаль, что я вёл себя как трус. Что заставил тебя думать, что я стыжусь тебя. Ты — лучшее, что когда-либо случалось в моей жизни. И мысль о том, что я мог тебя потерять из-за собственной глупости... — мой голос дрогнул, и я не стал договаривать.
Я достал коробочку с кольцом и снова открыл её. Но уже не протягивая.
— Я люблю тебя. Не за квартиру. Не за оплаченную учёбу. Я люблю тебя за твою силу. За твой ум. За то, как ты смотришь на меня и видишь человека. Ты не «старуха». Ты — женщина, ради которой я готов на всё. Но я пойму, если ты не сможешь сейчас меня простить. Если твоё доверие ко мне сломлено.
Я положил коробочку на стол. Не как ультиматум. А как символ. Символ моего желания быть с ней. И моей готовности принять её решение, каким бы оно ни было. Всё теперь было в её руках.
Я молча кивнул, встал и направился к прихожей. Каждый шаг отдавался в душе оглушающей пустотой. Я протянул руку, чтобы снять с вешалки свою куртку — единственную вещь, которую я собирался взять с собой из этого дома, который за короткое время стал для меня всем.
Вдруг сзади раздался тихий, срывающийся звук.
— Не уходи.
Обет молчания
Я замер, не оборачиваясь, боясь, что мне почудилось.
— Пожалуйста, не уходи, Марат.
Я медленно повернулся. Алина стояла посреди гостиной, слёзы наконец текли по её лицу ручьями, смывая всю ледяную маску отстранённости.
— Я... я так по тебе скучала, — её голос дрожал, она обхватила себя за плечи, будто ей было холодно. — Эти дни... это было... безумие. Я видела, как ты отдаляешься, и мне было безумно страшно. Я думала, ты понял, что совершил ошибку. Что я — обуза. Что я тебе не нужна.
Она сделала шаг ко мне, потом ещё один, её глаза сияли от слёз и боли.
— И я... я не хотела быть эгоисткой. Не хотела держать тебя, если ты несчастлив. Я думала, если отпущу тебя сейчас, до того, как мы возненавидим друг друга... это будет лучше. — Она сглотнула. — Но это было так больно. Каждый день без твоих прикосновений, без твоего смеха... это была пытка.
Она подошла вплотную и слабо ударила кулаком по моей груди, не в силах выплеснуть всю накопившуюся боль иначе.
— А ещё мне было больно! Понимаешь? Очень больно! Я думала, что ты меня презираешь! Что ты мной тяготишься!
Потом её руки обвились вокруг моей шеи, и она прижалась ко мне, пряча мокрое лицо на моей груди.
— Прости меня, — прошептала она, её слова были едва слышны. — Прости, что я всё не так поняла. Прости, что не доверилась тебе. Прости, что заставила тебя страдать. Я была глупой и гордой.
Я наконец разжал онемевшие пальцы и обнял её, прижимая к себе так сильно, словно хотел вобрать в себя всю её боль, весь её страх. Я чувствовал, как дрожит её тело. Это была дрожь человека, который чуть не потерял любовь всей своей жизни.
— Это я должен просить прощения, — тихо сказал я, целуя её мокрые волосы. — Я был идиотом. Я должен был всё рассказать тебе сразу. Мы вместе. И всё, что у меня есть — хорошее и плохое, — мы должны делить пополам. Больше я никогда не буду от тебя ничего прятать. Никогда.