— Мне всё равно, — выдохнул я, сжимая её ещё крепче, чувствуя, как бьётся её сердце в унисон с моим. — Мне всё равно, какая ты. Я вижу тебя. Понимаешь? Не Алину Сергеевну, не сестру босса. Тебя. Ту, что разбита, в грязном платье, но которая всё равно выбрала жизнь.
Она откинула голову назад, её мокрые волосы прилипли к мрамору ванны. В её глазах бушевала война — стыд, боль и та самая тьма, о которой она говорила.
— Он... он никогда так не целовал, — сорвалось у неё, и это признание прозвучало страшнее любого проклятья.
Внезапно её тело содрогнулось в новой судороге, но на этот раз это был не кашель, а рыдание. Тихое, горловое, выворачивающее душу наизнанку. Она обхватила мою шею и разрыдалась, пряча лицо на моей мокрой груди. Все её барьеры рухнули.
Я не говорил больше ничего. Просто держал её, сидя в остывающей воде, гладя её по спине, пока буря внутри неё не начала понемногу стихать. Вода остывала, но жар, бегущий по моей коже, не утихал. Я понимал, что пересёк черту, за которой нет возврата. И в тот момент меня это не волновало. Единственное, что имело значение — это хрупкая женщина в моих объятиях, которая, наконец, позволила себе по-настоящему заплакать.
Я осторожно поднял её на руки, словно хрустальную вазу, готовую рассыпаться от любого неверного движения. Вода с наших тел стекала на пол, но я не обращал на это внимания.
— Давай, — тихо сказал я, — нужно согреться.
Она не сопротивлялась. Я включил теплую воду, и пар быстро заполнил пространство. Оставшись в промокших боксерах, я помог ей снять мокрое платье. В её глазах не было и тени стыда — лишь пустота и глубокая усталость.
Я мыл её тело с почти благоговейной осторожностью, смывая с её кожи следы слёз, грязи и речной сырости. Стирая память о том мосте, о той ночи. Она стояла неподвижно, положив лоб на мою грудь, пока я водил мочалкой по её спине, плечам, ногам.
Затем я завернул её в огромный махровый халат и бережно вытер, как ребёнка. Она была такой хрупкой, такой беззащитной. На мгновение наши взгляды встретились, и в её глазах мелькнуло что-то неуловимое — не то благодарность, не то вопрос. Но она ничего не сказала.
Я отвёл её к кровати, откинул одеяло и уложил. Она тут же повернулась на бок, подтянув колени к груди, и закрыла глаза. Её дыхание постепенно выравнивалось, но пальцы всё ещё судорожно сжимали край одеяла.
Я накинул сухую футболку, которую взял из шкафа, и погасил свет, оставив гореть только ночник у двери. Затем опустился на пол, прислонившись спиной к её кровати. Паркет был холодным, но мне было не до комфорта.
Из-за спины доносилось её ровное дыхание. Я прислушивался к каждому шороху, к каждому её вздоху, готовый в любой момент вскочить. Я был её стражем, её псом, и в этот момент это было единственным смыслом моего существования. Где-то за стенами этой комнаты был её муж, её брат, весь тот сложный мир, который её сломал. Но здесь, на этом клочке пространства, она была под моей защитой.
Первые лучи утра золотили край окна, когда дверь бесшумно приоткрылась. В проеме возникла мощная фигура Владимира. Он замер на пороге, его взгляд скользнул по спящей сестре, прислушался к ее ровному дыханию, и что-то суровое в его осанке смягчилось.
Он жестом подозвал меня. Я осторожно поднялся с пола, затекшие мышцы ныли, но я почти не чувствовал усталости — только странную, щемящую легкость на душе.
В коридоре Владимир прикрыл дверь и обернулся ко мне. Темные круги под глазами выдавали его бессонную ночь.
— Ну как она? — спросил он тихо, без предисловий. — Всю ночь промучился, думал…
— Уснула почти сразу, — так же тихо ответил я. — Дышит ровно. Кажется, самый тяжелый приступ прошел. Но… — я заколебался, но решил быть честным до конца. — Я за нее переживаю, Владимир Сергеевич. Вчера она сказала, что была в шаге от смерти. Она не выдержит нового удара.
Владимир внимательно, изучающе посмотрел на меня. Казалось, он взвешивал каждое мое слово, проверяя на искренность.
— Я знаю, — он тяжело вздохнул и провел рукой по лицу. — И поэтому у меня к тебе предложение, Марат. Деловое.
Он сделал паузу, давая словам обрести вес.
— Оставайся с ней. Стань ее… тенью, нянькой, телохранителем — называй как хочешь. Пока она не придет в себя. Я не могу быть с ней круглосуточно, а оставлять одну… — он мрачно кивнул в сторону двери. — После вчерашнего я не могу.
Прежде чем я успел что-то сказать, он продолжил:
— Я уже распорядился. Сюда привезут хороший раскладной диван. Ты сможешь спать здесь, в ее комнате. Никакой пошлости, — его взгляд стал жестким, как сталь. — Ты здесь, чтобы охранять ее покой. От внешнего мира. И от нее самой. Понятно?