Мы стояли так, посреди прихожей и просто держались друг за друга. Никакие кольца и слова не были нужны. Нужно было вот это — объятие, в котором растворялись все обиды, все страхи и вся боль. Мы оба совершили ошибки. Мы оба чуть не разрушили всё из-за гордости и недоверия. Но мы были здесь. Вместе. И это было главным. Всё остальное можно было пережить и исправить.
Я оторвался от неё, чтобы посмотреть ей в глаза. Мои пальцы мягко коснулись её мокрых от слёз щёк.
— Скажи мне честно, — мой голос был тихим, но в нём звучала сталь. — Ты действительно сомневалась? Сомневалась, что я люблю тебя? Сомневалась, что ты для меня самая желанная, самая прекрасная женщина на свете?
Она опустила взгляд, её пальцы сжали ткань моей футболки.
— В эти дни... да, — прошептала она. — Мне казалось, что всё было обманом. Красивой сказкой, в которую я наивно поверила.
Во мне что-то щёлкнуло. Горячее и решительное. Слова были пусты. Ей нужны были доказательства. Не на словах, а на деле. Так, чтобы ни одна частица её существа не могла больше сомневаться.
— Хорошо, — я прошептал, и в моём голосе зазвучала знакомая ей властная нота, от которой она вздрогнула. — Если слова для тебя ничего не значат... я докажу это так, как умею.
Я не стал ничего больше говорить. Я наклонился и прижал свои губы к её губам. Но это был не нежный поцелуй примирения. Это был захват. Властный, безжалостный, не оставляющий места для мыслей. Я вложил в этот поцелуй всю свою боль, весь свой страх потери, всю свою ярость на самого себя и обещание — больше никогда не давать ей усомниться во мне.
Она сначала замерла, а потом ответила с той же яростью, вцепившись пальцами мне в волосы. Когда мы наконец оторвались, чтобы перевести дух, в её глазах уже не было слёз. В них горел огонь. Тот самый, что я когда-то разжёг в ней и который чуть не погас из-за моей глупости.
— Никаких сомнений, — прошептал я, проводя большим пальцем по её распухшим губам. — С сегодняшнего дня. Никогда.
Мои руки скользнули с её лица на завязки её халата.
Одним резким, но точным движением я развязал их. Халат распахнулся, и под ним не было ничего. Она стояла передо мной, всё ещё влажная после душа, в той самой уязвимой наготе, которую она пыталась использовать как щит. Но теперь это было её оружие.
Я отступил на шаг, всё ещё в своих джинсах и тутболке, и мои глаза медленно, с нескрываемым благоговением, скользнули по ней с головы до ног.
— Смотри, — мой голос был низким и хриплым. Я провёл ладонью по своему всё ещё одетому торсу, а затем указал на неё. — Я одет. Я собран. Я готов был уйти, чтобы не причинять тебе больше боли. А ты... — мой взгляд снова вернулся к ней, пылающий, — ...ты вся мокрая, голая и дрожишь от одного моего взгляда. И ты думаешь, что я не хочу тебя? Что ты для меня не самая желанная?
Я сделал шаг вперёд, но не прикасался к ней. Я просто стоял и смотрел, заставляя её чувствовать всю силу этого контраста — её абсолютную уязвимость против моей собранной, почти агрессивной готовности.
— Ты думаешь, какой-нибудь двадцатилетней девочке из универа я отдал бы свою душу? Стал бы тем, кто я есть? — я покачал головой, и на моих губах появилась гордая, почти жестокая улыбка. — Нет. Они — мимолётный шум. А ты... ты — тишина, в которой я наконец услышал себя.
Только тогда я прикоснулся к ней. Но не для того, чтобы приласкать. Я резко развернул её и прижал спиной к стене в прихожей. Грубая поверхность должна была контрастировать с нежностью её кожи.
— Я докажу это, — прошептал я ей в ухо, одной рукой прижимая её бёдра к себе, а другой срывая с себя ремень. Пряжка с грохотом упала на пол. — Я буду доказывать это каждый день. Каждую ночь. Пока ты не станешь так же уверена в моей любви, как в том, что ты дышишь.
Одной рукой я впился пальцами в её бедро, прижимая её к себе, а другой расстегнул свои джинсы. Грубая ткань скользнула по её голой коже, и она вздрогнула. Я вошёл в неё резко, без предупреждения, заставив её вскрикнуть — не от боли, а от шока и мгновенного, полного поглощения.
Я замер на несколько секунд, позволяя ей прочувствовать каждый сантиметр. Я не сводил с неё глаз, выискивая в её взгляде последние остатки неверия.
— Видишь? — мой голос сорвался на хриплый шёпот. — Это не ложь. Не жалость. Это — я. Весь. Тот, кем я был. И тот, кем я стал. И всё это… твоё.