Я начал двигаться. Медленно, но с неумолимой, почти варварской глубиной. Каждый толчок был клятвой. Каждое движение — обещанием.
— Думаешь, я способен на такое с кем-то другим? — я дышал ей в шею, мои зубы смыкались на её коже, оставляя легкий след. — Так… терять голову? Так… сходить с ума?
Её ноги обвились вокруг моих бёдер, её пальцы впились в ткань моей футболки, сминая её. Её стоны становились громче, переходя в отчаянные рыдания. Она перестала думать. Она только чувствовала. Чувствовала грубую, животную правду моего желания.
Я менял ритм — то медленный и глубокий, заставляющий её выть от напряжения, то яростный и частый, лишающий её дара речи. Я касался её, но мои прикосновения были не лаской, а заявлением — будто я заново помечал её, оставляя невидимые метки там, где поселилось недоверие.
— Никто, — вырвалось у меня рыком, когда я почувствовал, как её тело затряслось в преддверии кульминации. — Никто не заставит меня так дышать. Так дрожать. Так… жить.
Когда её накрыло, это было похоже на обвал. Долгий, сокрушительный вопль, в котором смешалась боль, прощение и освобождение. Её тело билось в моих руках, и я, наконец, позволил себе рухнуть вслед за ней, выкрикивая её имя из самой глубины разрывающейся груди.
Мы грохнулись на пол, на скомканный халат. Я, всё ещё в смятых джинсах и футболке, тяжело дыша, прижимал к себе её голое, влажное от пота тело. Никто не говорил ни слова. В тишине прихожей, пропахшей сексом и слезами, не осталось места для сомнений.
Мы лежали на полу, и я чувствовал, как её сердце постепенно успокаивается, прижимаясь к моей груди. Её дыхание выравнивалось, тело обмякло в моих объятиях. Я позволил ей эту передышку, эту минутную передышку, пока сам приходил в себя. Но тишина и покой были обманчивы. Рана на её душе была ещё слишком свежа, и одного раза было мало. Гораздо меньше, чем нужно.
Осторожно я поднял её на руки. Она безропотно обвила мою шею, прижавшись лицом к моей шее. Я отнёс её в спальню, на нашу кровать, которая была свидетелем стольких наших ночей, но не такой, как эта.
Там, в полумраке, я наконец сбросил с себя оставшуюся одежду. Джинсы, футболка— всё полетело на пол. Я стоял перед ней голый, не скрывая ничего — ни своего всё ещё ярого желания, ни своей уязвимости, ни той абсолютной одержимости, которую вызывало во мне её тело.
Она лежала, наблюдая за мной запавшими, но яркими глазами. И когда я снова приблизился к кровати, в её взгляде не было и тени прежнего страха. Было лишь ожидание. Жажда.
Я не стал сразу набрасываться на неё. На этот раз моей целью было не изгнать демонов яростью, а заменить каждое воспоминание о боли на память о блаженстве. Я опустился на колени перед кроватью и снова приник к ней губами, но теперь мои поцелуи были не жгучими, а пьяняще-медленными. Я исследовал каждую знакомую впадинку, каждую родинку, каждый шрам — словно картограф, заново наносящий на карту территорию, которую считал безвозвратно утерянной.
— Ты видишь? — я шептал, проводя губами по внутренней стороне её бедра и чувствуя, как её кожа покрывается мурашками. — Мне не нужны твои деньги. Не нужна твоя квартира. Мне нужна вот эта дрожь. Этот стон. Только это.
Я поднялся над ней, и наши взгляды встретились.
— И я не остановлюсь, пока ты не поверишь в это каждой клеткой своего тела.
Я не просто вошёл в неё. Я входил в неё с той медленной, неумолимой торжественностью, с какой море накатывает на берег, смывая все следы. Каждое движение было не порывом, а обетом. Я чувствовал, как подо мной постепенно тает её последнее напряжение, как отступает тень недоверия, оставляя лишь чистую, сияющую чувственность.
Мои губы не отрывались от её кожи. Я шептал ей на ухо слова, лишённые всякой поэзии, лишь голую правду, вывернутую наизнанку. «Ты — мой воздух. Ты — мой стыд и моя гордость. Ты — шрам на моей душе и единственное, что заставляет её чувствовать».
Я ловил ритм её дыхания и подстраивался под него, пока мы не стали дышать в унисон. Я смотрел в её глаза, широко раскрытые, потрясённые, и видел, как в их глубине гаснут последние искорки страха, сменяясь бездонным, тёплым доверием. Это было похоже на чудо.
Я не знал, где заканчиваюсь я и начинается она. Её стоны стали тихими, прерывистыми вздохами, полными такого узнавания, такой близости, что у меня самого перехватывало дыхание. Мы достигли той точки, где тела перестали быть просто телами, а стали проводниками чего-то большего — прощения, обещания, исцеления.