Я был её инструментом, её холстом. И в этой полной, добровольной капитуляции я чувствовал себя более свободным и близким к ней, чем когда-либо прежде. Она доказывала мне свою любовь не нежностью, а принятием этой власти, этого доверия. И в этом был наш самый странный и самый искренний разговор.
И вдруг в её глазах погасла сосредоточенная власть и зажглись знакомые озорные искорки. Уголки её губ дрогнули в хитрой улыбке.
— Но за мои страдания, — протянула она, проводя кончиком плётки по моей ключице, — ты должен быть наказан. По-настоящему.
Я насторожился, но внутри лишь улыбнулся. Я знал её. Она не причинит мне настоящей боли. Но что она задумала?
Она отложила и посмотрела на тот самый вибратор. Но вместо того, чтобы направить его на меня, она отступила на шаг и уселась напротив на кровати, в зоне моей видимости, но вне досягаемости моих прикованных рук.
— Самая жестокая пытка, — объявила она с притворной суровостью, — это лишение. Лишение права прикасаться.
И она включила вибратор. Но не на мне. Она приложила его к своей собственной груди, и тихий стон вырвался из её губ. Потом повела ниже, по животу, к самым сокровенным местам. Она откинула голову, её глаза были закрыты, а тело выгибалось в знакомом мне танце наслаждения.
А я мог только смотреть. Смотреть, как её кожа покрывается румянцем, как губы приоткрываются в беззвучном стоне, как её пальцы сами находят нужные точки, доводя себя до исступления. Я рвался к ней, но наручники держали. Желание закипало во мне, горячее и беспомощное. Я был готов на всё, лишь бы прикоснуться к ней, войти в неё, стать частью этого.
— Ну что, наказан? — её голос прозвучал прерывисто, она приоткрыла глаза, и в них читалось торжество.
— Да, чёрт возьми, — выдохнул я, и мои запястья болезненно дёрнулись в наручниках. — Это самая жестокая пытка, какую ты могла придумать.
Она медленно, демонстративно выключила вибратор. Её тело всё ещё мелко дрожало.
— Хочешь, чтобы я тебя отпустила? — спросила она, и в её тоне снова зазвучала та самая власть, но теперь смешанная с обещанием.
— Да, — моё слово прозвучало почти как мольба. — Пожалуйста, Алина. Отпусти.
Она улыбнулась, довольная, и медленно, словно наслаждаясь моментом, подошла ко мне. Её пальцы нашли застёжки, и щелчки наручников прозвучали как выстрелы.
Следующее, что она почувствовала, — это мои руки, которые, едва обретя свободу, схватили её и с силой повалили на кровать. Вибратор с глухим стуком отлетел в сторону.
— Ты сама этого хотела, — прошипел я ей в ухо, входя в неё одним резким, глубоким движением, заставляя её вскрикнуть от неожиданности и наслаждения. — Ты доигралась.
И я начал свою месть. Быструю, яростную, почти животную. Я говорил ей на ухо самые пошлые, самые откровенные вещи, какие только приходили в голову, описывая, что буду с ней делать, как заставлю её кричать, пока у неё не перехватит дыхание. Каждое моё слово подстёгивало её, каждое движение доводило до нового края. Это была уже не игра во власть, а чистая, необузданная страсть, вырвавшаяся на свободу после мучительного лишения.
Солнечный свет, уже пробивавшийся сквозь шторы, сменился ярким полуденным. Мы поднялись с кровати уже далеко за обед, измождённые, но до краёв наполненные странным, умиротворённым спокойствием. Всё было сказано. Всё — доказано.
Я наблюдал, как Алина, закутанная в простыню, лениво потягивается, и улыбка сама появилась на моих губах. На её шее красовалось свежее пятно — не след страсти, а отметина, оставленная мной час назад, когда я, теряя контроль, прижался к ней губами, пытаясь вобрать в себя её суть. Она поймала мой взгляд и, коснувшись того места пальцами, улыбнулась — не смущённо, а с чувством глубокого, безмятежного обладания.
Мы молча приготовили кофе и, завернувшись в халаты, устроились на том самом диване в гостиной. Тишина между нами была тёплой и живой, наполненной невысказанными, но понятными нам обоим мыслями. Никаких следов вчерашней бури, только лёгкая усталость и глубокая, выстраданная уверенность.
— Знаешь, — она прервала молчание, глядя на свою чашку, — я, кажется, наконец-то поверила.
— Во что? — я уже знал ответ, но хотел услышать.
— Что я — твоя. Без всяких «но» и «если». И что ты — мой. Даже когда мы ссоримся. Даже когда молчим. Особенно — когда молчим.