Мы вышли из кабинета Владимира, и тяжёлая дубовая дверь закрылась за нами, оставив снаружи его восторженные возгласы по телефону. В коридоре было тихо. Я остановился, всё ещё ощущая под ногами шаткую почву от новости, и повернулся к Алине.
— Как давно? — спросил я тихо, глядя на неё. — Как давно ты узнала?
Инстинкт защитника
Она отвела взгляд, её пальцы снова нашли то самое место на животе.
— Тогда, — прошептала она. — В тот день, когда я приехала за тобой в университет. Я... я как раз была у врача. Я примчалась к тебе, чтобы сказать. А ты... — её голос дрогнул, — ...ты был таким странным. Отстранённым. И я подумала...
Она не договорила, но я всё понял. Ужасная ирония судьбы. В тот самый день, когда она несла мне самое большое чудо, я, своим поведением, оттолкнул её, заставив поверить в худшее.
— Почему? — моё сердце сжалось от боли за неё, за нас обоих. — Почему ты не сказала мне потом? После того, как мы помирились? После всего?
Она подняла на меня глаза, и в них читалась та самая, знакомая уязвимость, смешанная с новой, материнской силой.
— Я боялась, Марат. Я так долго думала, что не могу иметь детей... что это казалось невозможным. А когда узнала... я не хотела, чтобы ты остался со мной только из-за ребёнка. — Она сглотнула. — Мне казалось, что ты сомневался в наших отношениях, и... я не хотела быть обузой. Цепью. Я была готова растить его одна, если придётся. Отказываться от него я даже не думала. Ни на секунду.
Во мне что-то кольнуло — острая смесь любви, боли и... да, злости. Не на неё. На ситуацию. На ту боль, которую мы причинили друг другу из-за нелепого недопонимания.
— Ты... — я сжал кулаки, пытаясь совладать с эмоциями. — Ты должна была сказать мне. Сразу. Мы вместе, Алина. Вместе во всём. В радости и в.... — Я кивнул на её живот. — Ты не обуза. Ты никогда ею не была. А он... — я не решался назвать нашего ребёнка «оно», — ...он наше всё. Наше будущее. И я имею право знать. Иметь право быть рядом с тобой с самой первой секунды.
Я был безумно счастлив. Счастлив так, как никогда в жизни. Но эта радость была отравлена горечью от осознания потерянных недель, от мысли, что она несла этот груз одна, боясь быть брошенной.
Я притянул её к себе, прижимая так сильно, как только мог, пытаясь передать ей всё — и свою любовь, и свою злость, и своё прощение, и своё обещание быть рядом всегда.
С того дня во мне что-то переключилось. Острая, почти животная страсть, которая всегда бушевала между нами, никуда не делась, но теперь её затмила другая, более глубокая и тихая потребность — оберегать.
Я стал невыносимо обходительным. Мои руки, привыкшие к властным захватам и резким прикосновениям, теперь двигались с осторожностью хирурга. Я помогал ей снимать пальто, как будто оно было сделано из паутины. Держал её за локоть на лестнице, хотя она отмахивалась и говорила, что не хрустальная ваза.
— Марат, я не сломаюсь, — ворчала она, но в её глазах таилась улыбка.
— Молчи, — я целовал её в макушку, провожая до машины, и моё сердце сжималось от тревоги, когда она сама застёгивала ремень. — Позволь мне просто... беспокоиться.
Я стал её тенью, но не в том смысле, как раньше. Теперь я был её щитом. Я приносил ей стакан воды, прежде чем она успевала попросить. Следил, чтобы она не пропускала приёмы пищи. По ночам я просыпался от малейшего её движения и прислушивался к её дыханию, замирая от страха, пока не убеждался, что с ней всё в порядке.
Однажды вечером она пыталась передвинуть лёгкий стул на кухне. Я, услышав шум, влетел туда так, будто там начался пожар, и чуть не вырвал этот стул у неё из рук.
— Я просто хотела сесть! — рассмеялась она, глядя на моё перекошенное от ужаса лицо.
— Я принесу! — мои пальцы всё ещё дрожали. — Проси меня. Проси о чём угодно. Только ничего не поднимай.
Она подошла ко мне, обняла и прижалась щекой к моей груди.
— Я в порядке, — прошептала она. — С нами всё в порядке.
Я знал, что веду себя как параноик. Но я не мог остановиться. Внутри меня сидел первобытный страх — страх потерять это чудо. Потерять её. И этот страх был сильнее любого разумного довода. Я был готов носить её на руках все девять месяцев, обложив подушками, лишь бы ни одна пылинка не посмела коснуться её. Потому что она была моим миром. А теперь в этом мире зародилась новая, хрупкая жизнь. И я был готов убить за них обеих.
Эта гиперопека достигла своего пика, когда однажды вечером, глядя на её конспекты по галерее и свои учебники, я выдохнул: