Она продолжала изливать поток самой изощрённой брани, которую я когда-либо слышал, перемежая её убийственно точными характеристиками внешности, ума и манер Лары. Я сидел за рулём и... смеялся. Сначала тихо, потом всё громче, не в силах сдержать удивлённого восторга.
— Что? — она обернулась ко мне, её щёки пылали, а глаза сверкали яростью.
— Я... — я проглотил смех, пытаясь говорить. — Я просто никогда не слышал, чтобы ты так... выражалась. Я даже не знал, что ты знаешь такие слова.
Она замерла, и гнев на её лице сменился смущением, а затем яркой краской стыда. Она отвернулась к окну.
— Прости, — пробормотала она. — Это... это неправильно. Я просто так разозлилась... Она посмела... тебя... нас...
Я снова рассмеялся, уже мягче, и протянул руку, чтобы поймать её пальцы.
— Не извиняйся. Это было... потрясающе. — Я посмотрел на неё с обожанием. — Моя тихая, утончённая галеристка, оказывается, может разобрать на лоскуты кого угодно одним только матом. — Я сжал её руку. — Знаешь, о чём я сейчас подумал?
— О чём? — она всё ещё не смотрела на меня, но её пальцы ответили на моё пожатие.
— О том, какая ты будешь мать. — Я улыбнулся. — Если кто-то хоть пальцем тронет нашего ребёнка, ты этого человека... — я сделал паузу для драматизма, — ...буквально разорвёшь на части. И мне его ни капельки не жалко.
Она наконец повернулась, и смущение в её глазах сменилось тёплой улыбкой. Она слабо стукнула меня кулаком по плечу.
— Дурак. Конечно, разорву.
И в этот момент, глядя на её разгорячённое, решительное лицо, я понял, что наш ребёнок будет самым защищённым существом на свете. И что я безумно люблю эту женщину — и в её спокойствии, и в её ярости. Особенно — в её ярости.
***
За сутки до открытия «Галереи Елены» в нашей квартире царил хаос, пахнущий краской, стрессом и свежезаваренным кофе. Алина не находила себе места.
Она металась из комнаты в комнату, хотя все подготовительные работы в галерее были уже завершены. Её ноутбук был открыт на двадцатой вкладке, все они были связаны со списками гостей, поставщиками и бесконечными чек-листами.
— Марат, позвони ещё раз флористу! — её голос прозвучал из кухни, где она, кажется, в пятый раз перемывала уже чистые бокалы. — Надо убедиться, что лилии будут именно того оттенка, а не вот эти, слишком жёлтые!
— Алина, милая, мы вчера с ним трижды говорили, — осторожно напомнил я, откладывая учебник. — Он всё подтвердил. Сказал, что лилии будут сливочно-белыми, как ты и хотела.
— А вдруг он перепутал? — она появилась в дверях, с подозрением глядя на лежащий на столе телефон, будто он лично ей врал. — Люди постоянно всё путают!
Я подошёл и мягко забрал у неё бокал, заменив его на кружку с ромашковым чаем, который я заварил специально для успокоения.
— Никто ничего не перепутает, — я усадил её на диван, несмотря на её слабые попытки вырваться. — Всё под контролем. Твой брат лично отвечает за кейтеринг, охранники проинструктированы, шампанское охлаждается. Осталось только тебе дожить до завтрашнего вечера, не сойдя с ума.
Она бессильно вздохнула и облокотилась на меня, её плечи были напряжены как камень.
— Я просто... представляю, как захожу завтра, а там... пусто. Или картины криво висят. Или, не дай бог, этот идиот Дамир появится, чтобы испортить всё.
— Он не появится, — я твёрдо сказал, гладя её по спине. — Владимир позаботился об этом. А что до гостей... — я заставил её посмотреть на меня, — ...они будут. Все, кого ты ждёшь. И ещё сотня тех, кто просто захочет посмотреть на новое чудо города. Потому что то, что ты сделала — это чудо.
Она смотрела на меня, и в её глазах медленно таял лёд паники, сменяясь усталой уязвимостью.
— Правда?
— Клянусь, — я поцеловал её в лоб. — А теперь — приказ. Ты идёшь в душ, потом мы заказываем пиццу, которую ты любишь, и смотрим какой-нибудь дурацкий фильм. А о галерее ты не думаешь до завтрашнего утра. Договорились?
Она слабо улыбнулась и кивнула. Это была маленькая победа. Но главная битва — битва с её собственными нервами — была ещё впереди. И я знал, что моя главная задача завтра — быть её щитом не только от внешних угроз, но и от внутренних демонов.