Я кивнул, сердце забилось чаще.
— За эту работу, — Владимир назвал сумму, от которой у меня перехватило дыхание. Она в пять раз превышала мой самый большой гонорар за ночь с черным кружком. — Это помимо твоей основной зарплаты. Согласен?
Мысль о том, чтобы провести рядом с ней не одну ночь, быть ее защитой, ее опорой, заставила все внутренние возражения умолкнуть. Это было больше, чем деньги. Это был шанс.
— Да, — мой голос прозвучал твердо и без тени сомнений. — Согласен.
***
Алина проснулась не сразу. Её сон был глубоким, тяжёлым, как будто она провалилась в бездну. Когда она наконец открыла глаза, в них сначала был лишь туман, а потом — осознание всего, что случилось прошлой ночью. Она потянулась к моему месту на полу, но не нашла меня и села на кровати, выглянув растерянной.
В этот момент я сидел за столом с подносом, на котором стояли два завтрака — её любимые сырники со сметаной, как я выяснил у Марины, и крепкий кофе.
— Доброе утро, — тихо сказал я. — Как вы себя чувствуете?
Она смотрела на меня, а я видел, как в её памяти всплывают обрывки вчерашнего: слёзы, ванна, мой поцелуй. Щёки её покрылись лёгким румянцем.
— Марат, я… — она опустила глаза, играя краем одеяла. — Прости меня. За вчерашнее. За моё поведение, за эти сцены… Я не должна была вываливать на тебя всё это.
— Не извиняйтесь, — мягко прервал я. — Мне не на что обижаться.
В этот момент дверь открылась, и в номер вошли двое работников, катя перед собой компактный, но явно дорогой диван-трансформер. За ними шла горничная с двумя сумками — с одеждой для Алины и, как я понял, для меня, следом закатили большое зеркало.
Алина смотрела на эту суету с растущим недоумением. Когда все вышли, она уставилась на меня вопросительным взглядом.
— Марат, что всё это значит? — спросила она, кивая на диван и сумки. — Зачем диван в моём номере?
Я сделал глубокий вдох, готовясь к её сопротивлению.
— Владимир Сергеевич распорядился. Я остаюсь с вами. Пока вы не придёте в себя.
На её лице мгновенно отразились протест и досада.
— Что? Нет, это совершенно не нужно! Я в состоянии сама о себе позаботиться. Я не ребёнок и не психически больная, чтобы ко мне приставляли сиделку!
— Алина Сергеевна, — я сделал шаг ближе, глядя ей прямо в глаза. — Вчера вечером вы стояли на краю моста. Вы сами сказали, что даёте себе лишь одну отсрочку. Один шанс. Так позвольте же мне помочь вам этот шанс использовать. Я здесь не как сиделка. Я здесь как… щит. Чтобы та тьма, что пришла вчера, не смогла снова к вам подобраться. Хотя бы здесь, в этих стенах. Пожалуйста.
Она смотрела на меня, и я видел, как в её глазах борются гордость, усталость и слабый, едва теплящийся огонёк надежды. Она понимала, что я прав. Понимала своё состояние.
Наконец она тяжело вздохнула и откинулась на подушки, её плечи опустились в знак поражения.
— Хорошо, — тихо сказала она. — Оставайся. Но только потому, что ты, кажется, единственный, кто не боится говорить со мной правду.
В её тоне была неохотная уступка, но в самом факте согласия я увидел первую, самую робкую победу над отчаянием, поселившимся в ней.
Мы завтракали в тягостном молчании. Она лишь поклевывала еду, взгляд ее был пустым и обращенным внутрь себя. Вдруг она резко отодвинула тарелку.
— Я хочу его уничтожить, — прошептала она, и в ее тихом голосе зазвенела сталь. — Я хочу, чтобы он почувствовал такую же боль. Такую же унизительную беспомощность. И… — она замолчала, опустив глаза, — я хочу наказать себя. За свою слепоту. За свою глупость.
Мое сердце сжалось. Это было не то исцеление, о котором я мечтал. Это была новая спираль саморазрушения.
Не говоря ни слова, она подошла к стене и легким движением открыла одну из потайных панелей. Я смотрел с растущим недоумением и тревогой, пока она не достала оттуда короткую плеть с мягкими, но упругими кожаными хвостами.
— Кажется, в этих комнатах так наказывают людей, — сказала она, протягивая ее мне. Ее рука дрожала. — Я вела себя отвратительно прошлой ночью. И сегодня утром. Я заслужила это. А еще, говорят, физическая боль может перекрыть душевную.
Внутри у меня все оборвалось. Вот он — ее извращенный способ справиться с болью: принять еще больше боли, но теперь под своим контролем. Медленно, словно в замедленной съемке, я поднялся, подошел к ней и взял плеть из ее холодных пальцев. Кожа была гладкой, почти живой. Я почувствовал тошнотворную тяжесть в руке.