Я рухнул на колени рядом с ней.
— Алина! Алина, родная, смотри на меня!
Она лежала на боку, её глаза были широко открыты от шока. Я судорожно запустил руки под неё, пытаясь найти рану, и мои пальцы тут же наткнулись на что-то тёплое и липкое на её спине, чуть ниже лопатки. Тёмное, почти чёрное пятно быстро расползалось по шёлку её платья.
— Нет, нет, нет, нет... — забормотал я, срывая с себя пиджак и прижимая его к ране, пытаясь остановить ужасную, тёплую влагу. — Всё хорошо, милая, всё хорошо. Держись. Просто держись.
— Я люблю тебя… — прошептала она одними губами, но я услышал.
Я одной рукой прижимал пиджак, другой лихорадочно шарил в кармане в поисках телефона. Пальцы не слушались, скользили по стеклу.
— Скорая! Скорее, выстрел, галерея «Елена» на улице... — я выпалил адрес, сам не понимая, как смог его вспомнить. — Женщина, без сознания, пулевое... пулевое ранение в спину!
Я бросил телефон и снова прижался к ней.
— Дыши, Алина, дыши, пожалуйста, — умолял я, целуя её висок, в щёку, в холодные губы. — Наш малыш... ты должна... мы должны...
Её глаза медленно закрылись. Дыхание стало поверхностным, едва заметным.
— Нет! Не смей! Не смей уходить! Слышишь меня?!
Издалека донёсся нарастающий вой сирены. Но для меня этот звук был уже из другого мира. Единственным миром теперь была она. Её бледное лицо. И ужасная, не останавливающаяся краснота на моих руках. Мир сузился до размера этой кляксы, растущей на моих ладонях, и до тишины, в которой затихал её вздох.
***
Ветер на мосту был пронизывающим, таким же, как и тогда, много месяцев назад. Он гулял в пролётах, завывая пустотой, и рвал полы моего пальто. Я стоял у того самого парапета, опираясь о холодный, шершавый бетон. Внизу, в кромешной тьме, лениво и медленно текла река, поглощая редкие отблески городских огней.
Я зажмурился, и перед глазами встала она. Не та, сияющая и уверенная владелица галереи, а сломленная, отчаявшаяся женщина с мокрым от слёз лицом, стоявшая здесь же и смотревшая в ту же тёмную воду. Она сделала шаг назад. Тогда. Она сделала шаг назад и подарила мне всё.
А я... я сейчас готов был шагнуть вперёд.
Из внутреннего кармана я достал диплом. Кожаный переплёт, тиснёная надпись. Я так и не смог заставить себя пойти на выпускной. Забрал его из деканата через месяц. Он пролежал все эти месяцы шкафу, немой укор и одновременно — последнее невыполненное обещание.
— Я его всё же получил, — прошептал я, обращаясь к ветру, к ночи, к её призраку. — Ты просила не бросать. Я не бросил. Но какой в нём смысл теперь?
Я разжал пальцы. Диплом на мгновение задержалась в воздухе, а затем рухнула вниз, исчезнув в чёрной пучине без единого всплеска. Словно его и не было.
Пустота. Вот что осталось. Она показала мне рай. Научила чувствовать, дышать полной грудью, бороться и верить. Она была тем самым простым и настоящим чудом, что развеивает все сомнения. А потом... потом меня низвергли в ад. В ад, где её нет. Где нет её смеха, её упрямого взгляда, её тёплых рук на моей коже. Где осталась только боль, острая и тупая одновременно, въевшаяся в кости, в мозг, в самое нутро.
Я не знаю, как жить в этом мире без неё. Все эти месяцы я просто существовал, двигаясь по инерции, как хорошо отлаженный механизм. Но внутри — тишина. Та самая, мёртвая тишина, что наступила после выстрела.
С Владимиром мы теперь никто. Не враги. Не братья. Просто два призрака, бредущие по разным сторонам лезвия одной и той же потери. Мы не можем смотреть друг на друга. В его глазах я вижу то же, что и он в моих — немой вопрос «почему?» и вечное, невыносимое чувство вины. Он признался мне через месяц после её смерти, опустошённый, пьяный от горя и виски.
— Накануне, — хрипел он, сжимая стакан так, что стекло трещало, — я разорил его. Полностью. Остались одни долги. И этот подонок... он сказал: «Ты забрал у меня всё! Ладно. Но знай, я отниму у тебя всё». Я... я думал, он про бизнес, про последние акции... Я и подумать не мог... что он... на такое...
Он не договорил, его тело содрогнулось от беззвучных рыданий. И он отнял у него всё. Последнего родного человека.
Да, Дамир прожил недолго. Через две недели его нашли в съёмной квартире на окраине. Официальная версия — застрелился. Не выдержал давления, краха, позора. Но я знаю. Я уверен. Его застрелил Владимир. Так же, как тот застрелил её. Холодно, расчётливо, без единого свидетеля. Это была не месть. Это было приведение мира в баланс. Последняя точка в их войне. И я... я не испытывал ни удовлетворения, ни жалости. Только всё ту же ледяную пустоту.