И тогда я резким, отбрасывающим жестом швырнул плеть в угол. Глухой удар о стену прозвучал как выстрел.
Алина вздрогнула, ее глаза расширились от шока.
— Хорошо, — сказал я, и мой собственный голос прозвучал для меня чужим, низким и собранным. Внутри бушевала буря, но я заставил ее замолкнуть. — Вы хотите быть наказанной? Я могу это устроить. Но не этим жалким кусочком кожи.
Музыка кожи
Я повернулся к другой стене, к той нише, что я заметил в первую же ночь. Мое профессиональное чутье подсказывало, что там. Я открыл ее. Внутри, как я и ожидал, лежал тщательно подобранный арсенал удовольствия: вибраторы, шелковые наручники, бутылочки с гелем. Я обернулся к ней. Во мне не было пошлого возбуждения. Была лишь холодная, ясная решимость.
— Единственное, в чем я настоящий профи, Алина Сергеевна, — это не в причинении боли. А в удовольствии. В возбуждении. В том, чтобы заставить тело петь так, как оно никогда не пело.
Она смотрела на меня, и поначалу в ее взгляде читался лишь ужас и сопротивление. Но потом, понимая ход моих мыслей, ее губы дрогнули в слабой, скептической улыбке.
— Глупости, — прошептала она, отступая на шаг. — У тебя ничего не выйдет. Я… я фригидна. Он мне это постоянно говорил. И он был прав. Во мне давно ничего не чувствуется.
Ее слова «он был прав» вонзились в меня острее любой плети. Вот как он ее сломал. Заставил поверить в ее собственную неполноценность. Гнев закипел во мне, но я превратил его в топливо, в непоколебимую уверенность. Я шагнул вперед, сокращая дистанцию. Я не прикасался к ней, но все мое существо было сфокусировано на ней.
— Вы не фригидны, — возразил я, и мой голос прозвучал тихо, но с такой силой, что она замерла. — Вы — как дорогая, сложная скрипка, годами пылившаяся в руках дилетанта, который лишь царапал по струнам, считая, что инструмент неисправен. Он кричал на вас, что вы не можете петь, и вы сами в это поверили.
Я сделал еще один шаг. Теперь я чувствовал исходящее от нее тепло, витал легкий аромат ее шампуня.
— Но если скрипка попадает в руки виртуоза, того, кто знает, как прикоснуться к каждой струне, к каждому изгибу дерева… — я понизил голос до интимного шепота, — тогда можно услышать настоящую музыку. Такую прекрасную, что перехватывает дух.
Я замолчал, дав своим словам проникнуть вглубь, сквозь слои боли и неверия. Она молчала, ее грудь вздымалась в учащенном ритме. В ее глазах больше не было ужаса. В них было что-то хрупкое, неуверенное, но живое. Искра. Та самая, которую я надеялся увидеть. Она не сказала «да». Но она и не сказала «нет». И в этой звенящей тишине рождалось что-то новое. Наша первая, самая рискованная нота.
Мои пальцы, почти невесомо, коснулись ее ключицы. Кожа под ними оказалась прохладной и невероятно нежной. И я увидел это — мельчайшие мурашки побежали по ее шее, выдав ту самую, первую, физиологическую реакцию, которую она в себе отрицала.
— Готова к эксперименту? — спросил я тихо, следя за каждым изменением в ее глазах.
Она молча, почти робко кивнула, но все ее тело было сковано страхом, как у загнанного зверька. Я видел, как напряжены ее плечи, как сжаты кулаки. Она была готова выдержать удар, а не прикосновение.
Я медленно провел ладонью по ее спине, ощущая под тканью халата тепло ее тела и жесткую линию позвоночника. Она вздрогнула, но не отстранилась.
— Ты вся сжалась, — прошептал я, беря ее за руку. Она позволила мне отвести себя к кровати и усадить на край. Сидела неподвижно, пряча взгляд, ее пальцы впивались в матрас. Я опустился перед ней на колени, чтобы быть ниже, чтобы не давить. Мои губы коснулись ее шеи в самом нежном месте, чуть ниже мочки уха. Она резко вдохнула, зажмурилась и закусила губу, словно пытаясь подавить стон или крик.
Я не спеша перемещался ниже, оставляя легкие, едва ощутимые поцелуи по линии ключицы. Одной рукой я мягко коснулся ее запястья, а затем начал медленно вести пальцами вверх по ее руке, к локтю, к плечу. Ее кожа отвечала мне той самой музыкой — тихим трепетом, учащенным пульсом.
— Знаешь, на что это похоже? — тихо сказал я, отрываясь на мгновение от ее кожи. — На первый раз с новым парнем. Всегда страшно. Неловко. А потом… становится хорошо.
Она открыла глаза. В них было столько смятения, что мое сердце сжалось.
— В моей жизни… — ее голос сорвался, и она прошептала так тихо, что я едва разобрал, — …был только один мужчина. Мой муж.