Бросив полный тоски и отчаяния взгляд на боксерскую грушу, которая сейчас, как никогда, казалась моей единственной верной подругой в этом безумном мире, я сорвала с рук боксерские перчатки, отшвырнула их в сторону и, пошатываясь от усталости, направилась в душ. Горячие струи воды с жадностью смывали с разгоряченного тела пот и въевшуюся в кожу усталость, но, к сожалению, так и не смогли растворить ни на секунду гнетущие, мрачные мысли.
Выйдя из зала, собрав последние силы, я увидела знакомый черный внедорожник, одиноко припаркованный у обочины дороги. Это был Арес. Он ждал меня, как голодный стервятник, терпеливо выжидающий свою долгожданную добычу.
Не произнося ни слова, я подошла к машине и решительно села на заднее пассажирское сиденье. Он бросил на меня короткий, испытующий взгляд, словно пытаясь понять, что творится у меня в душе.
– Ну что, наконец-то надумала? – надменно спросил он, слегка приподняв одну бровь.
– Да, – хрипло и безжизненно ответила я, стараясь изо всех сил не смотреть в его ледяные глаза. – Я согласна.
На его мужественном, словно высеченном из камня лице едва заметно промелькнула довольная, почти хищная улыбка. Будто он получил именно ту игрушку, что хотел.
– Отлично, тогда чего мы ждем? Едем, – ответил Арес и внедорожник плавно тронулся с места.
Черный лакированный корпус автомобиля Ареса отражал холодный свет уличных фонарей, когда машина едва слышно замерла у крыльца больницы. Я невидящим взглядом смотрела на знакомые серые стены, на спешащих по своим делам врачей и медсестер в белых халатах. Все вокруг казалось каким-то нереальным, нечетким и размытым, словно я была сторонним наблюдателем, зрителем плохого, душераздирающего кино. Но, к сожалению, это была моя жизнь.
В палате царила тягостная, давящая тишина. Родители сидели по обе стороны от кровати Мишки, вцепившись в его руки, бледные и измученные бессонными ночами и бесконечными переживаниями. Когда я переступила порог палаты, они синхронно подняли на меня полные мольбы глаза, в которых застыла надежда, отчаяние и невысказанная боль. Я знала, что последует дальше. Уговоры, просьбы, слезы, отчаянные, но обреченные на провал попытки изменить мое решение, удержать меня рядом.
– Сашенька, доченька, умоляю тебя, подумай еще раз… – дрогнувшим голосом начала мама, но я, собрав всю свою волю в кулак, не дала ей закончить эту полную отчаяния фразу.
– Мама, я уже все решила, – твердо, насколько это было возможно в моем состоянии, произнесла я, тщательно скрывая за маской показного спокойствия неудержимую дрожь, охватившую все мое тело. – Так будет лучше для всех, поверьте мне.
Я видела, как в уставших глазах отца на мгновение вспыхнула острая, невыносимая боль. Как болезненно сжались его губы, словно он пытался сдержать крик отчаяния. Но он, к моему удивлению, ничего не сказал. Он, вероятно, понял, что дальнейшие возражения и споры просто бессмысленны и только причинят нам всем еще больше боли.
Арес, до этого момента молча наблюдавший за разворачивающейся драмой, сделал короткий, уверенный шаг вперед, словно хищник, готовый к броску.
– Пора, – холодно и безапелляционно бросил он, нарушив гнетущую тишину, и направился прямо к кровати Михаила.
На долю секунды меня охватил панический страх. А что, если он обманывает меня? А что, если все это – коварная, тщательно спланированная ловушка, и Мишка, вместо долгожданного исцеления, пострадает еще больше? Но я тут же отогнала эти мучительные сомнения прочь. Я должна верить в лучшее. У меня просто нет другого выбора.
Арес осторожно взял руку брата в свою. Его длинные, аристократичные пальцы неожиданно показались наполненными какой-то странной, завораживающей, пульсирующей энергией. По изможденному телу Мишки пробежала легкая дрожь, осунувшееся лицо слегка порозовело, а на экране аппарата, отслеживающего жизненные показатели, с бешеной скоростью забегали доселе вяло мерцавшие цифры.
Это было похоже на настоящее чудо. Мишка оживал прямо на моих глазах. Его дыхание стало ровным и глубоким, болезненно запавшие веки предательски дрогнули, и он медленно, с трудом открыл глаза.