Он совершил свой утренний ритуал, который был для него не просто привычкой, а священным актом подготовки тела и духа к служению. Каждое движение было продумано и отточено: омовение холодной водой, придававшее телу упругость и стойкость духа, тщательное расчесывание темных, словно вороново крыло, волос, которые сегодня, впервые после вчерашнего детского «венчания», были свободны от цветов, и облачение в безупречно чистую сутану. Он ощущал, что его тело, высокое и дисциплинированное, было лишь сосудом для его чистой души, и сосуд этот должен быть безупречен.
Приведя себя в полный порядок, он покинул келью. В прохладных, гулких коридорах Собора уже витала особая, утренняя тишина, нарушаемая лишь тихим шорохом его шагов по старому камню.
Он встретил послушников — молодых юношей, помогавших при службах. Его приветствие было коротким, но сердечным.
— Bonjour, mes enfants. Да хранит вас Господь в ваших трудах.
Послушники отвечали с почтением и легкой робостью. Бальтазар всегда был для них недостижимым идеалом — священником, который сочетал аристократическую благородность с истинной добродетелью.
Утренняя трапеза с другими священниками и канониками проходила в монашеской тишине. Стол был накрыт скромно: горячий кофе, свежий хлеб и немного сыра. Однако это было не просто насыщение тела, а совместное преломление хлеба перед служением.
Бальтазар старался разделять трапезу со всеми, подчеркивая равенство в служении, несмотря на его особое положение в глазах паствы. Он делился с послушниками своими вчерашними впечатлениями от работы на рынке и радостью от общения с детьми.
— Чистота, père Андре, — говорил он старому, тучному канонику, — заключается не в том, чтобы избегать грязи, а в том, чтобы сохранять свет там, куда грязь проникает. Грязь на сутане, заработанная помощью ближнему, чище, чем шелк на одеянии гордеца.
Каноники, хотя и не всегда разделяли его энергичный подход к служению, уважали его искренность. Они видели, что популярность Бальтазара идет на благо Собору, привлекая новых прихожан и новые пожертвования.
После трапезы, духовно и физически подготовленный, Бальтазар направился в главный неф для произнесения утренней молитвы и проповеди.
Главный зал Собора, величественный и бесконечно древний, уже наполнялся гулом прихожан. Солнечный свет падал сквозь витражи, и их яркие, священные цвета проецировались на колонны и пол. В этот момент Бальтазару все еще казалось, что свет господствует над тенью.
Он поднялся на кафедру. Его рост, идеальная осанка и строгое, но сострадательное выражение лица мгновенно привлекли всеобщее внимание.
Проповедь этого дня была посвящена Грехам и их Закаливанию. Это была тонкая, психологическая проповедь, а не традиционный громогласный призыв к покаянию.
Голос Бальтазара, низкий тенор, могучий и мелодичный, раздавался по всему Собору словно звон колоколов — столь же громок и величественен, и пробирающий до самой души прихожан, от мала до велика. Его французский был безупречен, а каждое слово казалось отчеканенным из золота.
«Mes amis! — начал он, и даже далекие прихожане у дверей мгновенно затихли. — Сегодня мы не будем говорить о прощении. Мы будем говорить о предупреждении. Грех — это не монстр, который нападает из-за угла. Грех — это тончайшая ржавчина, которая проедает нашу душу. Он начинается с малого: с горделивого взгляда, с завистливой мысли, с неуважения к труду ближнего».
Он говорил о Грехах Викторианского Парижа — о лицемерии, которое прячется за фасадами роскошных домов; о прелюбодеянии, которое разрушает семью под видом «светских манер»; о жадности, которая заставляет людей отдавать честь и совесть за лишнюю монету.
«Каждый из нас носит в себе эту ржавчину, — продолжал он, обводя взглядом ряды. Его серые глаза, проницательные за очками, казалось, видели душу каждого прихожанина. — И единственный способ остановить ее — это ежедневное, тщательное полирование духа. Это Закаливание. Мы должны закалить нашу волю против этих малых искушений, чтобы, когда придет большое, мы были готовы».
Он сравнил душу человека с готическим камнем Собора:
«Стены Нотр-Дама стоят веками, потому что они построены прочно, и мы ежедневно счищаем с них грязь и пыль. Если бы мы пренебрегали этим, через сто лет наш храм рассыпался бы в прах. Точно так же ваша душа требует ежедневного, строгого внимания. Исповедь — это не только момент, когда вы смываете грех. Это момент, когда вы заявляете о своей воле бороться, закаливать свой дух».