«И помните: это Закон Божий, который мы не можем нарушить: один мужчина, одна жена. Никакого многоженства. Только верность, только единство — ибо вы становитесь единой плотью в глазах Бога».
Проповедь завершилась долгой тишиной. Молодые люди были потрясены — не суровостью, а высотой его идеалов. Они видели в нем не просто священника, но Рыцаря Истины, который требовал от них идеального благородства.
Бальтазар, почувствовав, что зерна праведности упали на благодатную почву, покинул школу, оставив за собой след абсолютной чистоты и непоколебимой веры. Его душа была наполнена умиротворением — до сих пор ни одна трещина не появилась на его безупречном витраже.
По окончании проповеди о священных узах брака и равенстве в нем, Бальтазар пригласил учеников к открытому диалогу. Он верил, что живое общение с детьми, их незамутненная невинность и прямота — это лучший способ понять, насколько глубоко вошли в их сердца семена нравственности.
— Я готов выслушать ваши вопросы, mes enfants, — его голос был мягок и ободряющ. — Не стесняйтесь. В вопросе, заданном с чистым сердцем, нет греха.
Дети, осмелев под его доброжелательным взглядом, тут же наперебой начали задавать вопросы, касающиеся темы и не только. Юноши спрашивали о финансовой ответственности в браке; девушки — о том, как отличить истинную любовь от простого увлечения. Он отвечал на каждый вопрос с вниманием и глубиной, используя простые, но емкие аналогии.
— Любовь, ma petite Жюли, — говорил он, обращаясь к дочери пекаря, — это не блестящий, но хрупкий фарфор, который легко разбить. Это старый, прочный дуб, который растет медленно, но выдерживает любую бурю.
В этот момент, когда в зале воцарилась тишина, десятилетняя Элоиза, дочь шляпника и одна из самых любопытных и невинных душ в классе, подняла руку. Ее вопрос, заданный с искренней прямотой, слегка застал Бальтазара врасплох.
— Abbé Беллман, — спросила она, наклонив голову набок. — Вы так красиво говорите о браке, о любви и о том, как важно найти спутника жизни. Почему же тогда вы сами не женаты? Вы не нашли свою половинку?
На мгновение в зале повисла звенящая тишина. Другие дети слегка захихикали от того, что таким неожиданным и личным вопросом смогли смутить столь строгого и идеального мужчину. Даже учителя, стоявшие у стены, обменялись быстрыми, смущенными взглядами.
Бальтазар, однако, быстро взял себя в руки. Его самообладание, закаленное годами духовной дисциплины, было мгновенным. Он честно и добродушно улыбнулся Элоизе, и его серые глаза излучали только спокойствие, а не смущение.
— Ma petite Элоиза, это прекрасный и важный вопрос, — ответил он, его голос был мягким, но проникающим. — И я отвечу на него с той же открытостью, с какой вы его задали.
Он повторил свой ответ, который уже давно стал его жизненным кредо и который он давал всем посланиям с признаниями от светских дам.
«Мое сердце, mes enfants, закрыто для одной единственной, личной любви, но оно открыто для всего Парижа, — он развел длинные, тонкие руки в широком жесте. — Господь призвал меня к абсолютному служению. Если бы я посвятил свою любовь одной женщине, я бы лишил части своей души тысячи других людей, которые ежедневно нуждаются в утешении, наставлении и безусловной любви пастыря. Я не могу позволить себе любить кого-то больше других, ибо моя паства — это вся моя семья».
Он продолжил, объясняя свою целомудренную философию, которую он считал высшей формой служения.
«Я давно решил для себя, что сохраню свое целомудрие. Я верю, что мое тело и душа — это храм, посвященный исключительно служению Богу. Храм этот должен быть чист и един, чтобы в нем не было места для мирских, личных привязанностей. Моя миссия требует, чтобы я был общим братом, общим сыном, общим отцом для всех. Мой союз заключен не с женщиной, а с Церковью, и этот союз вечен».
Дети внимательно слушали его слова, их лица были полны серьезности. В силу своего возраста они, конечно, не смогли понять всю глубину этих слов, исходящих с самого сердца священника, который добровольно отказался от личного счастья ради высшей миссии.
Однако они не стали оспаривать его слова. Для их юных сердец слова, исходящие от старшего брата Бальтазара, всегда были истиной, которую они принимали с благоговением. Ответ Элоизе лишь укрепил в их глазах его образ безупречного, почти неземного ангела, который ходит по грязному Парижу, но никогда не запачкается мирскими страстями.
Ощущение умиротворения и порядка после этого урока было абсолютным. Бальтазар покидал школу, чувствуя, что стена праведности в их маленьких, чистых душах стала еще крепче.