Элигор, падший, изгнанный из Небесного Ордена за излишнюю, жестокую справедливость, чувствовал ту же несправедливость по отношению к грешникам, которую испытывал Бальтазар. Он желал истинной справедливости, хоть и через призму жестокости и нечеловеческого возмездия. Их ярость совпадала.
Бальтазар проснулся. Он очнулся от забытия и оказался в своей постели, под одеялом. Кто его перенес? Был ли это послушник? Или это сделал падший ангел, чтобы сохранить своего «друга»?
Он с трудом сел, пот холодными ручьями стекал по его телу. Он надеялся, что это был лишь дурной сон, плод его усталости и моральной агонии.
Но падший ангел был там.
Он видел в полумраке кельи, в движении теней, отпечатки или тени обрубленных крыльев. Точно таких, какими в детстве юноша делал крылья белых голубей.
В этот момент его разум задал самый ужасный, невыносимый вопрос:
"Или же это делал его руками падший ангел? Чтобы утихомирить свою боль от потери крыльев, причинив ее другим? Был ли он куклой, ведомой древней яростью, даже в невинном возрасте?"
Ужас понимания парализовал Бальтазара. Теперь надпись в дневнике — "Не доверяй никому. Особенно себе." — приобрела самый мрачный смысл. Его воля, его жизнь, его самостоятельность — все это могло быть иллюзией.
Бальтазар лежал в своей постели, парализованный ужасом и воспоминаниями. Его глаза были широко раскрыты в темноте, но в них отражалась лишь хаотичная мозаика обрубленных крыльев и горящего дома.
И тут слабый лунный свет, пробившийся наконец сквозь узкое окно, осветил то, что сидело в углу кельи, прислонившись к массивному каменному столбу. Тень обрела форму.
Элигор был ужасающе, странно красив в своем падшем великолепии.
Он был высокий, изможденный мужчина с длинными, черными, словно уголь, волосами, обрамляющими бледную, почти мертвенную кожу. Его лицо было мрачным и резко очерченным, украшенным несколькими тонкими шрамами, которые придавали ему вид постоянной, вечной скорби и измождения — усталости от вечного падения.
Он был одет не в привычные демонические лохмотья, а в строгий, безупречный черный костюм-тройку (жилет, пиджак, брюки), который, казалось, поглощал свет. Эта готическая эстетика лишь усиливала метафизическое отчуждение его образа.
Но ужас заключался в деталях: из его правой лопатки торчал фрагмент черного, пернатого крыла. Оно было сломанным или поврежденным, его перья были рваными, и это выглядело как часть ужасной, незаживающей травмы, что усиливало драматизм образа падшего рыцаря.
На черной ткани его костюма и вокруг него на каменном полу Бальтазар увидел брызги и пятна крови — свежей и уже засохшей.
Антураж дополнял картину: мужчина сидел, прислонившись к массивному каменному столбу, который теперь выглядел запятнанным его присутствием. Вокруг него были разбросаны старые, священные книги и свитки из кельи Бальтазара, оскверненные близостью демона. На полу также были видны пятна крови, хотя Бальтазар не мог понять, чья это кровь.
Элигор, заметив, что Бальтазар наконец очнулся и смотрит на него с парализованным ужасом, слегка поднял голову. Его темные, бездонные глаза встретились с серыми, испуганными глазами священника.
Сделав паузу, чтобы усилить психологический эффект, Элигор медленно, с грацией хищника встал. Он подошел к кровати Бальтазара, и каждый его бесшумный шаг казался громом в тишине Собора.
Наклонившись над священником, Элигор улыбнулся, и эта улыбка была холодной и жестокой, открывая совершенно ровные, белые зубы.
«Не бойся, мой друг. Я не причиню тебе вреда... пока. Ты впервые за много лет позволил мне войти».
Бальтазар хотел закричать, спросить о крыльях голубей и детстве, но его голосовые связки были сжаты невидимым льдом.
Элигор протянул руку — тонкую, бледную, но с нечеловеческой силой в каждом суставе. Он не стал касаться Бальтазара, а положил ее на каменный край кровати.
«Твоя ненависть к той женщине, mon père, твоя боль из-за сгоревшей чистоты Мариетты и Сесиль... Ты, как и я, жаждешь Справедливости. Не милосердия, которое позволяет гнусной Манон Флери спать спокойно, а ИСТИННОГО ВОЗМЕЗДИЯ».
Голос Элигора был чарующим, он играл на самых тонких струнах души Бальтазара, оправдывая его гнев.
«Ты знаешь их грехи. Ты знаешь, кто заслуживает адского пламени. Я пришел, чтобы положить свою помощь рядом с твоей волей. Ты, истинный рыцарь дисциплины и порядка, укажешь цель. А я, рыцарь падшего ордена, очищу Париж от греха и накажу тех, кто достоин адского пламени. Мы едины в своей цели, mon cher abbé».