Элигор, увидев, как ослабевает воля Бальтазара, его последнее сопротивление, решил добить его аргументом высшего блага.
«Дорогой друг, я понимаю тебя, — его голос стал сочувственным, полным фальшивой эмпатии. — Я ни в коем разе не желаю тебе зла, я хочу тебе помочь — и помочь Парижу».
Он начал рисовать ужасающую картину морального разложения:
«Подумай о последствиях твоего прощения! Когда люди узнают, что ты простил Мадам Манон такой большой грех, они забудут о морали. Они решат, что любой грех будет прощен — легко и без последствий. И тогда, mon cher abbé, начнется настоящий грешный апокалипсис! Город захлебнется в крови и разврате, верующие отвернутся от милосердного, но беспомощного Бога».
Он понизил голос, делая акцент на коллективной ответственности:
«Поэтому нужно наказать грешницу — как урок для других, чтобы они не грешили, боясь наказания. Любое прощение такого большого греха — это предательство тех, кто пострадал от ее рук, предательство самого Закона».
Элигор использовал Ветхий Завет против Нового:
«Друг мой, око за око — это старый, но прочный Закон. За кровь платят кровью. Не волнуйся о своей душе: я грех возьму на себя. Когда кровь прольется на греховный Париж, все поймут, что грешить не стоит. Ты останешься чистым. Я сделаю все сам, обещаю! Для тебя это будет как сон, как ночной кошмар, в котором ты не участвовал».
И, наконец, последний, самый страшный и соблазнительный крючок:
«Лишь дай мне разрешение использовать твои руки. Ты станешь моим божественным копьем, пронзающим грешников. Ты просто укажешь мне путь. Одна смерть ради спасения сотни тысяч других — не такая уж и большая плата за спасение Парижа, n'est-ce pas?»
Его слова были сильными и убедительными для и так сломленного Бальтазара. Мысль о единичной жертве ради спасения целого города — тысяч невинных душ — была невыносимо привлекательна.
К тому же, Мадам Манон — ведьма! Она соблазнила мужчину, увела его из семьи и убила невинных Мариетту и Сесиль. А Сесиль была же еще ребенком!
Мадам Манон — истинная ведьма! А священники сжигали ведьм — может, это не такой уж и большой грех?
К тому же, фактически, это сделает Элигор. Бальтазар останется чист. Его собственное тело — лишь инструмент божественного, жестокого правосудия.
Бальтазар дрожал. Он впервые почувствовал, что его рука тянется к холодному, чистому кинжалу мести.
Бальтазар, сломленный морально и истощенный физически, был на грани. Искушение единичной смерти ради спасения десятков тысяч душ и восстановления поруганной справедливости было невыносимым. Мысль о невинности Сесиль, чью куклу он сделал своими руками, перевесила его богословские установки.
На мгновение, лишь на крошечное, роковое мгновение, он поколебался, и его воля дрогнула. И этого было достаточно.
Он протянул руку — не в знак согласия, а в бессознательном жесте отчаяния и капитуляции перед невыносимым бременем греха.
Элигор не стал терять время. В ту же секунду, как кончики их пальцев соприкоснулись, падший ангел пожал его руку — жесткий, холодный захват, который не оставил сомнений в серьезности заключенного, хотя и молчаливого, договора.
«Не волнуйся, друг мой, — прошептал Элигор, и его голос был торжествующим, но спокойным, — я все сделаю. Твоя Броня останется незапятнанной».
В тот же миг Бальтазар почувствовал волну ледяного, но мощного холода, проникающую в его вену и вытесняющую его собственное сознание. Его дух был отстранен, заперт в темном углу его собственного разума, как в тюрьме. Он не успел опомниться и упал назад. К счастью, он был рядом с постелью, и упал на мягкие простыни, а не на твёрдый, холодный пол, который уже осквернила кровь демона.
Бальтазар был во сне, в блаженном, бессознательном неведении, в временном забвении, которое не несло ответственности за действия его тела. Элигор завладел телом священника — не в полной мере, но достаточно для того, чтобы использовать его как сосуд и инструмент возмездия.
Падший ангел, облаченный в тело священника, немедленно приступил к действию.
Элигор, обладая глубокими знаниями о Соборе, бесшумно прошел в кладовые и ризницы. Он взял свечи, а также быстро горящее вещество — масло и спирт, используемые в Соборе для ламп, — всегда легкодоступное в местах поклонения. Это были идеальные, "божественные" орудия для его адской мести.
Он покинул Собор — Бальтазар Беллман, его высокая, стройная фигура в черной сутане, бесшумно скользил по ночному городу. Глубокая ночь. Париж пустовал. Лишь тускло горели свечи в домах тех, кто еще не отправился в мир грез, и лишь тени плясали по мостовым.