Отныне днем Бальтазар останется собой, благородным аббатом, не подозревающим, что ночью его телом овладевает падший ангел, чтобы наказать грешников. Он станет Спящим Палачом Парижа.
Закончив все дела еще до наступления дня, Элигор лег в постель кельи и вернул контроль над телом его законному обладателю. Он сам растворился в ночи, оставаясь в тенях Собора, откуда он будет лишь из тени наблюдать так, чтобы его присутствие не ощущалось. Он будет слушать исповеди, и если почувствует в душе Бальтазара гнев или жажду справедливости, он вновь совершит праведную месть над грешниками ночью, когда тело священника вновь будет в его власти, пока сам Беллман будет в блаженном неведении и во сне.
Бальтазар проснулся только утром. Он ощущал легкость и спокойствие — спасибо Элигору, который не только сделал так, чтобы его сны были спокойными, но и, по-видимому, вычистил из его подсознания весь ужас последних часов.
Он встал, его жесткая дисциплина мгновенно взяла верх. Он начал с утреннего ритуала: омовения, после которого он оделся в свое божественное облачение — чистую, безупречную сутану и накрахмаленный воротничок. Никакого запаха серы, никакой копоти, никаких пятен крови.
Порядок был восстановлен.
Он направился на ранний завтрак со своими братьями-священниками из Собора, а после отправился, чтобы начать утренние молитвы перед паствой.
Именно тогда он узнал о смерти Мадам Манон.
Послушник, бледный и трясущийся от утренних новостей, шепнул ему на ухо о "страшном пожаре" и "невинной жертве". Город уже гудел от ужаса и сочувствия. Никто, кроме ее любовника и (по его собственной памяти) Бальтазара, не знал, что Мадам Манон виновата в смерти двух людей, поэтому Париж сочувствовал этой ужасной беде.
Бальтазар, ничего не зная о своей ночной деятельности, воспринял это как божественное наказание или просто трагическую случайность. Однако легкость, которую он испытывал, мгновенно сменилась холодным, тяжелым чувством.
«Так быстро? Неужели Бог не дал ей времени на покаяние? Неужели Господь решил забрать ее душу прямо после исповеди?» — его теологический разум начал лихорадочно искать объяснение.
Как священник, он должен был провести погребальную молитву и помолиться за умершую. Долг взял верх над внутренним смятением. Ему пришлось отложить поход в школу к детям.
Через час, облаченный в черную сутану, Бальтазар наконец оказался у сгоревшего дома Мадам Манон. Место, которое было ночью осквернено кровью и ложью, теперь было окутано едким дымом и памятью о несчастье.
Он начал читать традиционную заупокойную молитву — слова, которые должны были успокоить души живых, но которые резали его собственный разум из-за ужасающей фальши.
Именно в этот момент, когда Бальтазар склонил голову в молитве, толпа расступилась, пропуская карету и двух констеблей. На место прибыл детектив, вызванный для расследования причин пожара.
Это был Оливер Скарлетт.
Бальтазар поднял глаза и увидел яркий контраст своему собственному, строгому образу.
Оливер Скарлетт, высокий, статный мужчина двадцати шести лет, был живым воплощением мирского, циничного Парижа. Их связь была прочной, хотя и слегка напряженной: они когда-то делили парту в коллеже, и между ними сохранялось уважение с расстояния.
Оливер обладал обманчиво мягкой внешностью, что позволяло ему легко располагать к себе людей — качество, необходимое для детектива. Его каштановые волосы были слегка растрёпаны (или, как казалось Бальтазару, художественно небрежны), а глаза светлого, пронзительного оттенка были часто прищурены от едкой усмешки или сосредоточенного, рационального размышления.
Он предпочитал одежду, которая соответствовала его эпохе, но всегда с ноткой индивидуальности и намеком на военный или аристократический шик XIX века. Сегодня он был в строгом жилете-тройке и длинном, темном сюртуке. Его безупречный и темный стиль отражал его загадочную натуру и отсутствие 'светлой' веры.
Оливер был откровенным циником и убежденным атеистом, что являлось главной причиной сдержанного неодобрения со стороны Бальтазара. Он обладал острым, как бритва, умом, который позволял ему виртуозно раскрывать самые запутанные убийства. Его подход к расследованиям был чисто рационален и логичен; для него не было места мистике, только факты, мотивы и доказательства. Он презирал веру в сверхъестественное, считая её интеллектуальной слабостью.