В социальном плане Оливер был гедонистом. Он был мастером черного юмора, который использовал как оружие и как щит, чтобы держать людей на расстоянии. Его вечера часто проходили в прокуренных барах, где он наслаждался хорошим виски и компанией очаровательных барышень, не ища ничего более серьезного, чем мимолетный роман. Его образ жизни был "не особо праведен", что постоянно беспокоило религиозного Бальтазара, хотя последний и не навязывал ему свою веру.
Контраст между ними — Священник против Циника, Вера против Разума — был очевиден и неизбежен.
Оливер увидел Бальтазара у сгоревшего остова и замедлил шаг. На его губах появилась легкая, ироничная усмешка.
— Abbé Беллман, — произнес Оливер, его голос был чистым и слегка насмешливым. — Вы ранняя пташка. Вы молитесь о душе грешницы? Или пришли убедиться, что адское пламя выглядит так же, как наши парижские пожары?
Бальтазар, который только что пережил ночной кошмар, который не помнил, но физически ощущал, вынужден был общаться с единственным человеком в Париже, способным добраться до правды. Истина могла разрушить его.
— Monsieur Скарлетт, — ответил Бальтазар, его голос был неестественно ровным. — Я здесь, чтобы исполнить свой долг.
Элигор, скрытый в тенях Собора, наблюдал. Детектив-атеист был прекрасной помехой для его планов.
Хотя на первый взгляд все выглядело как несчастный случай — неосторожность и трагическое стечение обстоятельств в доме богатой, беспечной дамы — Оливер Скарлетт прибыл на место смерти не из праздного любопытства. Для его острого, циничного ума это было уж слишком удачное стечение обстоятельств.
Оливер давно заметил Monsieur де Вальмона. Еще до смерти Мариетты и юной Сесиль, он точно уловил связь между вдовцом и Мадам Манон. Они были вместе в барах и тайных салонах, их слишком частые, слишком увлеченные взгляды говорили о прелюбодеянии громче любого сплетника. Таким образом, его первая рабочая версия была не случайность, а убийство, совершенное любовником из ревности или для получения наследства.
Оливер тщательно осматривал тело Мадам Манон, которое было жутким, обугленным свидетельством того, что огонь был неестественно быстрым и жестоким. В то же время Бальтазар читал молитвы за упокой души.
Оливер, в своей привычной, циничной форме, не мог не пошутить, чтобы снять внутреннее напряжение от отвратительного зрелища.
«Хах, — произнес Оливер, прищурив свои светлые глаза, наблюдая, как пожарные осторожно извлекают останки. — Теперь мужская мечта Парижа привлечет разве что только каннибалов. Горячая женщина по истине стала очень горячей, не находите, Abbé?»
Это вызвало неодобрительный, строгий взгляд Бальтазара. Взгляд, который Оливеру был очень хорошо знаком еще с их учебных годов, когда они с начальных классов делили парту. Взгляд, который говорил: "Ты грешишь, Оливер, и я это вижу".
Бальтазар не мог сотрудничать с Оливером. Во-первых, он как священник имел множество обязанностей — проповеди, исповеди, школа. Во-вторых, как бы сильно ему ни хотелось помочь — он не мог. Его вера требовала от него изолировать себя от мирской, кровавой справедливости.
К тому же, он был разочарован и оскорблен тем, что смерть Мариетты и юной Сесиль они даже не стали особо расследовать. Это было списано на случайность, потому что никто не искал правду.
Среди собравшейся толпы зевак и соседей был Monsieur де Вальмон — любовник и вдовец.
Бальтазар, стоявший в стороне и ощущавший странную, необъяснимую легкость (следствие амнезии Элигора), заметил его. Де Вальмон выглядел более печальнее, чем после смерти своей дочери и жены. Его скорбь была показной, театральной, и едва скрывала облегчение и легкое раздражение от того, что его новой игрушке не нашлось лучшей участи.
«Какое же фальшивое горе», — с холодной, нетипичной для себя яростью подумал Бальтазар. — «Он скорбит не о ней, а о том, что его новое счастье снова замарано».
И Оливер тоже заметил это. Детективный инстинкт сработал мгновенно. Однако Оливер не был бы собой, если бы не отвлёкся — на одну из барышень в толпе, в платье, подчёркивающем ее формы. Циник взял верх над детективом на секунду.
Пока Оливер отпускал галантную шутку, Бальтазар внимательно изучал де Вальмона, и в его душе поднялась волна знакомого, но подавленного гнева — того самого праведного гнева, который ночью выпустил на свободу Элигора.
Бальтазар не помнил ничего про падшего ангела — ни пакта, ни ужаса. Но Элигор был рядом.