Падший ангел, скрытый в тенях Собора и в неосвещенных уголках Бальтазаровой души, почувствовал эту волну. Он улыбнулся — холодно и удовлетворенно.
«Прекрасно. Твоя воля не сломлена, abbé, но твой гнев — безупречный компас. Я жду, когда ты посмотришь на следующего грешника...»
Бальтазар ощутил внезапный, резкий холод на своей шее, под воротником сутаны, где лежала цепочка с крестом. Это был не физический холод, а ощущение невидимого взгляда, пронзающего его насквозь.
Он вздрогнул и резко обернулся, но увидел лишь толпу и ослепительное утреннее солнце.
Оливер, закончив с флиртом и освободившись от чар барышни, подошел к Бальтазару с заинтересованным видом.
— Вы что-то увидели, Abbé? — спросил он. — Вас трясет, как будто вы только что видели призрак. Или это гнев Господа так сильно действует на вас?
Бальтазар постарался взять себя в руки.
— Нет, Monsieur Скарлетт, — ответил священник. — Просто ужасающая картина человеческого греха.
Оливер нахмурился. Он почувствовал, что священник что-то скрывает, или, по крайней мере, знает больше, чем говорит. Бальтазар был слишком бледен для простого свидетеля.
— Грех — это всего лишь мотив, Abbé. И я уверен, что здесь был мотив. Пожар был слишком идеальным, чтобы быть случайностью. — Оливер понизил голос, наклонившись к уху священника. — Я знаю о Monsieur де Вальмоне и его ночной любви к этой женщине. Но вы, святой человек, вы слышали грехи Парижа. Скажите мне, был ли у нее еще кто-то, кто мог бы захотеть ее смерти? Или кто-то, кто ненавидел ее настолько сильно, чтобы сжечь?
Бальтазар застыл. Прямой вопрос — прямое нарушение Тайны Исповеди. Он не мог говорить. Он выбирал между спасением своей души (хранением Тайны) и остановкой Спящего Палача (говоря правду).
Он еще не знал, что грех уже совершен его руками. Но он почувствовал — расследование Оливера было единственным способом связать руки демону.
— Мой долг не позволяет мне... — начал Бальтазар.
— Ваш долг спасать души, Abbé, — перебил Оливер, его улыбка исчезла. — А я спасаю тела от убийц. Иногда эти долги совпадают. Вы мне нужны, Бальтазар. Никто в этом городе не знает истинных мотивов лучше, чем священник.
Бальтазар понял. Он не мог дать согласие, но и не мог отказаться.
Он посмотрел на обугленный остов дома, на фальшивое горе де Вальмона и на проницательные глаза своего друга-атеиста.
— Я не могу быть вашим информатором, Monsieur Скарлетт, — произнес Бальтазар. — Но если вы найдете какие-либо доказательства, что пожар был умышленным... придите ко мне. Возможно, я смогу дать вам богословское объяснение чьих-либо странных мотивов.
Это был компромисс — уловка, позволяющая ему взять на себя роль тайного следователя, не нарушая Тайны Исповеди. Оливер кивнул. Он знал, что это было лучшее, что он мог получить от аббата Беллмана.
Пока что не было ни единой зацепки, чтобы подозревать Преподобного Отца Бальтазара в убийстве. Элигор, будучи падшим ангелом и искусным стратегом, хорошо постарался. Убийство выглядело как результат небрежности и суетной, мирской жизни Мадам Манон, а не холодный, расчетливый акт возмездия.
Из-за этой «трагедии» священнику пришлось полностью пропустить урок духовной нравственности в школе для детей; ему нужно было быть здесь, среди дымящихся руин, и вместо него в школу отправился другой священнослужитель.
Да и пока никто и не думал в сторону аббата. Все подозрения горожан и, что важнее, Оливера Скарлетта, были направлены только на Monsieur де Вальмона — вдовца, чье горе было слишком публичным и слишком фальшивым.
Оливер, закончив осмотр тела, не заметил ни единой царапины от насильственной смерти. Остатки тела выглядели слишком естественно для жертвы, которая, казалось, задохнулась во сне или в пьяном беспамятстве. Тело было слишком сильно обуглено, чтобы увидеть на лице Мадам Манон ее агонию от боли или следы борьбы. Рациональный детектив не мог найти ничего, что противоречило бы трагической случайности.
Решив оставить пока расследование на потом и дождаться вскрытия, Оливер почувствовал потребность сбавить депрессивное настроение вокруг себя. Он решил заняться своей любимой детской забавой: вывести из равновесия своего старого, религиозного друга.
Оливер, который раньше любил часто ради забавы докучать своему, как он считал, другу Бальтазару, вновь начал приставать к нему с дерзкими шутками про Церковь, божественное провидение и, конечно, про убийство Мадам Манон с огромной долей черного, циничного юмора.