«Скажите, Abbé Беллман, — зашептал Оливер с лукавой улыбкой, когда Бальтазар склонился над молитвенником, — неужели Господь решил наконец выслушать Ваши исповеди и послал огненного ангела? Говорят, эта дама была воплощением греха; кажется, пламя Ада просто не стало дожидаться ее прибытия».
Детектив просто хотел узнать, сколько понадобится времени, чтобы железная выдержка Бальтазара наконец треснула, и он рассердился на своего нечестивого одноклассника.
Священник обладал сильной выдержкой и имел иммунитет к дерзостям Оливера, приобретенный годами учебы и служения. Он стойко игнорировал его кощунственные речи, лишь поджав губы и усилив темп молитвы.
Единственное, что он отметил с внутренним неодобрением: от Оливера пахло алкоголем — выдержанным виски, сигарой и тяжелыми, сладостными дамскими духами. Аура ночного разгула окутывала детектива, контрастируя с запахом дыма и ладана вокруг.
Да и Оливер не отрицал того, что ведет не такой уж и целомудренный образ жизни. Он жил в свое удовольствие, был гедонистом, не прочь флиртовать с дамами и распивать спиртные напитки в прокуренных тавернах. Его жизнь была открытым вызовом строгой морали Бальтазара.
Оливер так просто не оставил бы Бальтазара. Он отошел от руин, стряхнул пыль с сюртука и предложил священнику то, что назвал «встречей старых товарищей по парте».
«Оставьте, Abbé, это скорбное зрелище профессионалам, — его глаза блеснули. — Я предлагаю Вам пропустить по бокалу вина — божественный напиток, созданный, если не ошибаюсь, самим Иисусом! Мы обсудим жизнь, философию, может быть, вспомним наши юные годы».
Оливер искренне скучал. Из-за работы и радикально расходящихся убеждений старые одноклассники давно не виделись. Оливер хотел вернуться к воспоминаниям прошлого, когда менее сдержанный на тот период Бальтазар не мог сдержаться от того, чтобы ударить глупого одноклассника по голове тяжелой богословской книгой, чтобы вбить в его пустую, нечестивую голову хоть какие-то знания.
Конечно, Бальтазар мгновенно отказался от «дружеской беседы» в таверне.
«Мой долг и моя работа не позволяют мне отвлекаться на светские увеселения, Monsieur Скарлетт, — холодно ответил Бальтазар, возвращаясь к молитве. — Я не могу составить Вам компанию в Вашем падении в грех».
Оливер только рассмеялся. Он понял: Бальтазар все еще здесь. Его броня крепка. Но посеять зерно сомнения и раздражения он уже успел.
Он махнул рукой, его взгляд снова стал серьезным, когда он обернулся к руинам.
— Как знаете, преподобный. Но если грешники начнут исчезать слишком регулярно... Я жду Ваших богословских объяснений у себя в префектуре.
Оливер исчез в толпе, оставляя Бальтазара наедине с руинами, невинными молитвами и собственным, смутным, но нарастающим ужасом.
С восходом следующего дня, осветившего Париж мрачным, пепельным светом, на город опустилась пелена обязательного, хотя и часто показного, благочестия. Для преподобного Abbé Бальтазара Беллмана это был день тяжкого, невыносимого долга. Он был обречен почти весь день на service funèbre — траурный обряд по усопшей Манон Флери.
Множество народу, облаченного в черное сукно и тяжелый, скорбный шелк, стеклось к месту погребения и в храм: фальшивые друзья, алчные сродники, соседи и те, кто просто жаждал зрелища. Бальтазар, величественный и строгий в своей безупречной черной сутане, стоял у алтаря, и его высокий силуэт казался высеченным из камня посреди людского тщеславия.
В глубине его души, измученной ночным забвением, бушевала невидимая буря. Ему приходилось произносить слова утешения и воздавать хвалу добродетелям покойной, хотя каждое произнесенное слово казалось ему тяжким грехом против la vérité — истины. Как служитель Господа, он был обязан говорить о душе, отлетевшей в горний мир, лишь благое, ne pas поносить мертвую перед ее сродниками и теми, кто пришел выразить скорбь, пусть даже эта скорбь была часто притворной.
Однако, стоило ему открыть уста, чтобы произнести пастырскую речь о милосердии Всевышнего, в памяти его невольно всплывал образ обугленной куклы юной Сесиль, а на языке горела жгучая правда о махинациях и разврате, которыми была полна жизнь мадам Манон. Этот тяжкий груз вынужденного молчания и благочестивой лжи давил на его дух сильнее, чем самая тяжелая епитрахиль. Он чувствовал, как его armure spirituelle — духовная броня — вновь подвергается испытанию, хотя он и не помнил, кто был виновником этого испытания.
Детектив и его жертва