В то же самое время, когда в храмах раздавался скорбный requiem, в других, более земных и греховных уголках Парижа, Оливер Скарлетт вершил свое собственное, циничное расследование, словно тень, ускользнувшая от света божественной литургии. Детектив, с его пронзительными, светлыми глазами, презиравшими всякую мистику, не тратил времени на поминальные свечи. Его целью был Monsieur де Вальмон, тот самый виновник греха, ухажер покойной и отец юной Сесиль.
Оливер следовал за ним по пятам, словно le spectre — призрак, скользил за ним в потемневших от времени cafés и bistros на левом берегу Сены. Де Вальмон не прятался и не притворялся безутешным вдовцом, как прежде. Он предавался бахусову забвению с отчаянной, неприглядной искренностью, утопая в винных парах и eau-de-vie — виски, пытаясь заглушить не столько скорбь, сколько внезапную, пугающую пустоту и животный страх перед одиночеством.
Холодный, рациональный ум Оливера мгновенно уловил этот диссонанс. Настоящий убийца, расчетливый и хладнокровный, не станет так открыто являть миру свою déchéance morale — моральное падение. Детектив сделал вывод: Monsieur де Вальмон не виновен в убийстве мадам Манон, ибо его греховная натура не была способна на столь хладнокровный и дерзкий акт возмездия. Он просто топил в алкоголе то немногое, что было похоже на совесть.
Однако вид этого мужчины, который так легкомысленно предал свою семью и не оплакивал должным образом ни жену, ни юную Сесиль, вызвал у Оливера приступ fureur — ярости, нетипичной для его обычно насмешливой души. Оливер поддался внезапному, рыцарскому порыву справедливости, решив, что этот ублюдок заслуживает кары. Он подкараулил де Вальмона в грязном, темном переулке, когда тот, еле держась на ногах, покидал очередную таверну. И там, среди гниющих бочек и запаха déchéance, детектив, небрежный циник, преподал Monsieur де Вальмону урок l'honneur, нанеся ему увесистую, звонкую пощечину по лицу. Это была пощечина не за убийство, а за le déshonneur — бесчестие и равнодушие.
Вечерний Rendez-vous и незримый свидетель
Ближе к вечеру, когда траурные песнопения смолкли, а скорбь, подобно театральному занавесу, опустилась на город, Бальтазар наконец вернулся в свою келью. Усталость от лицемерного долга была невыносимой, и душа его жаждала одиночества.
Именно в этот час к нему, как всегда бесшумно и без стука, явился Оливер Скарлетт. Он вошел с той фамильярной небрежностью, которую Бальтазар, несмотря на все свое недовольство, вынужден был терпеть.
— Abbé Беллман, — приветствовал его Оливер, его голос был полон триумфальной радости и циничной самонадеянности, — я пришел поделиться своими observations и, n'est-ce pas, получить отпущение грехов за недавнее рукоприкладство.
Бальтазар, при виде друга, почувствовал обычное для них напряжение: столкновение Веры и Разума. Он жестом предложил Оливеру присесть, хотя сам остался стоять, ибо его духовный долг еще не был исполнен до конца.
Оливер изложил свои доводы с холодным, логическим блеском, присущим его таланту. Он поведал о Monsieur де Вальмоне, о его истинном, хоть и низком, горе и о том, почему этот мужчина не был способен на crime parfait — идеальное преступление.
— Он не убийца, Бальтазар, — заключил Оливер, облокотившись на край стола. — Он просто свинья, топящая свое малодушие в алкоголе, но не палач. А вот о пощечине я не жалею! — Он даже хвастался этим, описывая с циничным удовольствием, как благородный лик де Вальмона исказился от боли и унижения. — Я думаю, Mon cher abbé, это был прекрасный вклад в дело справедливости, не находишь?
Бальтазар лишь неодобрительно покачал головой, но в глубине души ощутил странное, нелогичное удовлетворение от дерзости своего друга. Он не мог одобрить насилие, но не мог и осудить этот жест, направленный на защиту поруганной чести.
— Monsieur Скарлетт, — произнес Бальтазар, его голос был тих и суров. — Насилие не может быть мерой справедливости.
Оливер лишь отмахнулся:
— Bah! Тогда кто же? Некая ревнивая супруга одного из многочисленных ухажеров покойной? Или, быть может, кто-то, кто стремился наказать ее за грехи?
Бальтазар стоял, как нерушимый бастион. Он не имел права вмешиваться, ибо не мог раскрыть секреты службы и исповедей — это был для него нерушимый закон, le sceau du confessionnal. К тому же, он действительно не помнил, что убийство было совершено его собственными руками под чужой волей. В его памяти не было ни Элигора, ни ночного пакта, ни волны ледяного холода, парализовавшего его дух. Он пребывал в блаженном, но опасном неведении.
А тем временем, незримый для всех, падший ангел Элигор, хотя и испытывал дискомфорт в святой атмосфере Собора, внимал каждому слову детектива, каждое слово становилось для него новой нитью в плетении парижских интриг. Элигор оставался в тенях, словно часть архитектуры, следя за всем и выискивая следующего грешника, которого Бальтазар, сам того не зная, укажет ему своим праведным гневом.