Его голос — тенор, чистый и сильный, — разнесся под сводами, где, по преданию, сам воздух был напоен молитвами столетий. Он не кричал, не проповедовал огнем и серой, как некоторые старые кюре. Его проповедь в то утро была посвящена Стойкости Духа — умению хранить чистоту помыслов в городе, который с каждой минутой все больше поддавался искушениям.
«Париж строит новые, блестящие фасады, — говорил Бальтазар, и эхо усиливало каждое его слово. — Но сердце человека – это древний, готический храм. И если мы не будем ухаживать за его камнем, не будем полировать его витражи Светом Истины, мрак трущоб проникнет внутрь, и не помогут никакие золотые украшения».
Слушатели, а их в последнее время стало необычайно много, внимали ему с благоговейным трепетом. Среди них была и мадам Делакруа, почтенная вдова-рантье, чья преданность граничила с фанатизмом, и юная мадемуазель Жизель, дочь ювелира с Вандомской площади, чьи карие глаза смотрели на Бальтазара с той тайной, почти греховной влюбленностью, которую он предпочитал не замечать.
Он был для них маяком. Ангелом в Городе Греха.
Уроки Нравственности в Латинском Квартале
После Мессы, когда золотой купол утреннего света покинул Нотр-Дам, Бальтазар направился в Латинский квартал. Школа Святого Фомы Аквинского была старой, потрепанной жизнью постройкой, но внутри нее цвели самые чистые и невинные души Парижа. Именно там, в стенах, пахнущих старым деревом и мелом, его ждала самая важная миссия этого дня.
Мадам Беллман, его мать, преподавала в этой школе уже более двадцати лет. Это была та самая женщина, которая, с благородством, присущим родовитой, но обедневшей аристократке, воспитала в сыне абсолютную преданность принципам, дала ему безупречный французский и столь же безупречный английский. Она научила его, что дисциплина – это не бремя, а щит.
Его появление в классе всегда было маленьким, но значимым событием. Урок назывался «Основы духовной нравственности», но для детей это было больше похоже на сказку или спектакль.
— Bonjour, mes enfants! — его голос, уже более мягкий, не церковный, но все еще бархатный, заполнил комнату.
Дети, от шестилетней Камиллы до пятнадцатилетнего Луи, смотрели на него с нескрываемым обожанием. Даже старшие ученики, готовившиеся к экзаменам и считавшие себя слишком взрослыми для уроков морали, часто толпились у дверей, выпрашивая у учителей разрешение «просто послушать Abbé Беллмана».
В тот день он говорил о Честности — о том, что ложь, даже самая маленькая, подобна трещине в фундаменте дома, через которую однажды просочится непоправимый мрак.
«Представьте, что ваше сердце — это витраж Нотр-Дама, — говорил Бальтазар, медленно обводя взглядом класс. — Оно состоит из тысяч кусочков. Каждый кусочек — это ваш добрый поступок, ваша молитва, ваше честное слово. Но стоит вам солгать, и в этом витраже появляется темная трещина. И если трещин станет слишком много, свет Божий перестанет проходить сквозь стекло, и ваш храм останется навсегда во тьме».
Дети слушали, затаив дыхание. Его способность переводить сложные религиозные истины на язык, понятный нежному сердцу, была уникальна.
После звонка, когда класс опустел, к нему подошел Жюльен, старший ученик, чья семья жила в одной из самых бедных частей Сен-Дени.
— Abbé Беллман, — прошептал мальчик, теребя край своего старого сюртука, — а что, если трещина уже есть? Если кто-то очень нуждается в куске хлеба и берет его... это тоже ложь?
Бальтазар склонился к нему, его проницательный, но сострадательный взгляд проник в душу подростка.
— Грех — это всегда нежелание довериться Богу. Тот, кто по-настоящему голоден, должен просить, а не красть. Кража — это ложь перед Создателем о том, что Он не может тебе помочь. Но мы всегда можем запечатать трещину. Покаяние — это цемент. А исповедь — это вода, которая его смешивает.
Слова Бальтазара несли покой и порядок. Он был уверен, что вера — это система, в которой каждая душа найдет спасение, если будет следовать правилам. Он покидал школу с чувством глубокого удовлетворения от выполненной миссии.
~Завершение Дня. Камин и Недозволенное Чтение~
Вечер вернул Бальтазара в стены Собора. Он поужинал в тишине с канониками — старыми, степенными священниками, чья жизнь была строгим, неспешным чередованием молитв и размышлений. Они уважали Бальтазара, но относились к его огромной популярности с легкой, почти отеческой завистью.