Не получив от Abbé Бальтазара той яркой, циничной реакции, которую он всегда ожидал от своего религиозного друга — ни праведного гнева, ни даже строгого осуждения его безумства — Оливер Скарлетт почувствовал легкое разочарование. Для циника нет ничего более удручающего, чем невозмутимость святого.
С лёгким вздохом, полным наигранной досады, он пожал плечами.
— Что ж, Mon cher abbé, — произнес Оливер, бросив на Бальтазара последний, проницательный взгляд. — Каждому свое спасение. Вы остаетесь среди своих святых, а я отправлюсь туда, где грешники хотя бы искренни. До скорой встречи.
С этими словами детектив, окутанный флёром выдержанного виски и тяжелым, сладостным запахом ночного разврата, удалился. Его путь лежал в знакомый cabaret на boulevard, где шум, дым сигар и компания очаровательных дам, неравнодушных к его циничному обаянию и статному облику, обещали скорый oubli — забвение и расслабление после дня, проведенного среди пепла и лжи.
Бальтазар же, оставшись в одиночестве своей строгой кельи, совершил свой привычный, очищающий обряд. Омовение холодной водой смыло с него остатки скорби и лицемерия погребальной службы. Он облачился в чистую ночную рубаху и, прочитав complies — вечернюю молитву, отправился в monde des rêves — мир грез.
Однако покой не спешил окутать его душу. Весь день, словно ядовитый шип, в его сознании пульсировал нестерпимый, жгучий gnev — гнев — по отношению к Monsieur де Вальмону. Этот мужчина, чье бесчестие было столь же очевидно, как и его трусость, воплощал для священника самую отвратительную форму греха: предательство, цинизм и полную безнаказанность. Образ le vaurien (негодяя), который топит свое малодушие в вине, вместо того чтобы оплакивать загубленные им души, был невыносим.
Этот праведный, но столь человеческий гнев был топливом, необходимой искрой.
Компас гнева и Ночной Рыцарь
Скрытый в тенях Собора, Padshiy Angel-Rytsar — Падший Ангел-Рыцарь Элигор — ощутил эту волну. Для него эмоции Бальтазара были не просто переживаниями; они были la boussole — компасом, указывающим на следующую цель. Ярость Бальтазара против де Вальмона, его невольное, но горячее желание возмездия, было для падшего ангела прямым, хотя и невысказанным, призывом к действию.
Элигор, воплощение Cruelle Justice — Жестокой Справедливости, не мог позволить такому грешнику, как Monsieur де Вальмон, продолжать осквернять существование своего âme fraternelle — родственной души. Его собственное, вечное презрение к слабости и предательству слилось с праведным гневом священника.
В тот момент, когда Бальтазар Беллман, измученный усталостью духа, погрузился в глубокий, невинный сон, Элигор вновь вышел на охоту. Падший ангел, словно ombre — тень, отделился от колонны в углу кельи и беззвучно приблизился к спящему телу.
Второе овладение было легче, чем первое. Бальтазар уже не боролся, его volonté — воля — была сломлена и усыплена, а его тело стало послушным, чистым сосудом для мести. Волны ледяного, могущественного холода проникали в вены священника, вытесняя его сознание и оставляя лишь оболочку, высокую, стройную фигуру, облеченную в черную ткань.
Элигор, теперь облаченный в le corps Бальтазара, действовал с методичностью и элегантностью, достойной военачальника. Он надел перчатки из тончайшей кожи, которые всегда носил в ризнице, и убрал крест под сутану. Хотя ночь в Париже гарантировала анонимность, падший ангел предпочитал безупречность.
Он покинул Собор. Сквозь глубокую тьму, когда даже тусклые огни réverbères (уличных фонарей) казались затухающими свечами, le Chevalier déchu — падший рыцарь — направился к дому Monsieur де Вальмона.
L'Agonie и Mille Coupures
Дом де Вальмона, расположенный в тихом, буржуазном квартале, спал, окутанный суетным покоем. Элигор, в теле священника, проник внутрь с дьявольской, неестественной легкостью, словно le vent — ветер, проскользнувший сквозь трещину в стене.
На этот раз не было ни театрализованного огня, ни мучительного задыхания. Элигору, воплощению суровой, не знающей пощады justice, был противен этот мужчина, и он не собирался сдерживать свою ярость, облаченную в праведность. Это должно было стать не просто убийством, а l'exécution — показательной казнью, уроком для его собственной души, жаждущей порядка.