Monsieur де Вальмон спал, его лицо было опухшим от выпитого алкоголя, а во рту чувствовался мерзкий привкус ночного разгула.
Элигор не дал ему очнуться полностью. Он обездвижил его нервы той же демонической силой, что и мадам Манон, оставив ему лишь жуткий дар la conscience — полного, пронзительного осознания происходящего.
Далее последовало то, что в мрачных хрониках демонологии зовется le supplice des mille coupures — казнью тысячи порезов. Это был метод пытки, направленный не на быстрое лишение жизни, а на достижение абсолютного agonie — агонии, затяжного, мучительного прощания с бытием. Элигор, используя тонкие лезвия из ризницы — не ножи, но инструменты для обрезания священных шнуров и воска — начал методично, с ледяным спокойствием, наносить крошечные, но глубокие порезы.
На коже Monsieur де Вальмона, словно на холсте, расцветали алые, изысканные узоры. Каждая рана была нанесена с точностью, не задевая жизненно важные артерии, но обеспечивая нестерпимую, постоянно нарастающую боль. Де Вальмон не мог издать ни звука, но его глаза, полные ужаса и осознания, умоляли о пощаде, на которую падший рыцарь не был способен.
Час прошел в этом кошмарном rituel. Элигор, облаченный в тело священника, стоял над жертвой, его лицо было бесстрастным, словно маска. Только его внутренний дух испытывал странный, чистый catharsis — катарсис, наслаждаясь восстановлением поруганного порядка. Кровь, le sang, покрывала простыни и ковер, превращая комнату в алтарь жестокой, неумолимой справедливости.
Наконец, когда тело Monsieur де Вальмона было обескровлено, а его пульс едва трепетал, Элигор наблюдал за его последним вздохом. Это была смерть, выстраданная, заслуженная и долгая.
Безупречное Устранение Улик
После завершения la vengeance, Элигор приступил к работе. Этот акт не должен был выглядеть как несчастный случай, как смерть мадам Манон; это было явное, жестокое убийство, но оно должно было быть un crime sans trace — преступлением без следов, ведущих к Abbé Бальтазару.
Действуя с методичностью, присущей его воинской природе, падший ангел убрал все indices — улики. Стены, пол, все поверхности, куда могла попасть кровь, были тщательно очищены — не водой, а чем-то более едким и быстрым. Ножи, испачканные le sang грешника, были уничтожены или заменены другими.
Он не оставил ни отпечатков пальцев (благодаря перчаткам), ни волоса, ни клочка ткани. Дом был заперт изнутри, и все выглядело так, будто де Вальмон был убит кем-то, кто имел доступ к его жилью и кто исчез в ночи, словно fantôme — фантом.
Элигор знал, что Оливер Скарлетт немедленно заподозрит убийство. И это было хорошо. Детектив-атеист, этот esprit logique, будет искать мотив и доказательства в мире людей, а не среди призраков и падших ангелов. Он не найдет ничего, кроме безупречно чистого места преступления.
Закончив с этим, le Chevalier de la Justice вернулся в Собор, его движения были бесшумны, его высокая фигура скользила в тенях. Он сменил одежды Бальтазара и уничтожил перчатки и любые пятна le sang в печи ризницы, как и прошлой ночью.
Затем, прикоснувшись к виску спящего священника, он стер его память о минувших часах, заперев gnev и souvenir (воспоминание) в темном, недоступном углу души.
Бальтазар Беллман продолжал спать. Он был чист, его совесть была спокойна, его тело — незапятнанным. Он стал le Bourreau Dormant de Paris — Спящим Палачом Парижа. И Элигор отступил в мрак Собора, довольный тем, что второй грех был наказан, а его âme fraternelle осталась в неведении. Он будет терпелив, ожидая третьего призыва — следующей волны праведного гнева Бальтазара.
Сияние неведения и Утренний ритуал
Утро наступило, окутав Париж привычным покровом: для одних — светом надежды, для других — свинцовой тяжестью повседневности. Для Преподобного Отца Бальтазара это пробуждение было наполнено удивительной, почти блаженной легкостью. В его душе не было ни малых призраков ночного смятения, ни тени того ужаса, который он, сам того не ведая, облек в плоть деяния. Неведение было милостивым даром, который Элигор, искусный манипулятор, преподносил своей âme fraternelle, дабы сохранить его чистоту.
Он пробудился с первыми лучами солнца, которые, проникая сквозь узкое, готическое окно кельи, чертили на каменном полу светящиеся полосы. Железная дисциплина, что составляла основу его естества, не дала ему предаться праздной неге. Первым делом было омовение — ритуал очищения тела, столь же важный, как и очищение души. Холодная вода, стекающая по его крепкому, аскетическому телу, придавала ясность мыслям и укрепляла волю.