Затем последовало облачение. Он облачился в свежую, безупречно чистую сутану глубокого черного цвета, накрахмаленный воротник которой строго очерчивал его сильную шею. Этот наряд, лишенный всякой мирской роскоши, был его духовной броней и знаком служения. Собрав свои мысли воедино, Бальтазар покинул келью и присоединился к своим собратьям-священникам для утреннего завтрака — скромной трапезы, проходившей в тишине и благочестивом размышлении.
Амвон и Проповедь о Ценности Жизни
После завершения обязательной утренней рутины, чья строгая последовательность служила якорем для его души, Бальтазар направился в главный неф собора. Он поднялся на амвон — священное возвышение, откуда вещает пастырь.
В этот день, под сводами, что помнили дыхание веков, он произносил проповедь о непостижимой ценности человеческой жизни и опасности греховного пути. Его голос, обладавший редкой тембральной глубиной и чистотой, разносился по громадному залу, словно гул соборных колоколов, проникая в самые потаенные уголки души.
Он говорил не с сухой назидательностью теолога, но с пламенной убежденностью человека, который сам избрал этот путь, — о том, что каждая жизнь, даже самая заблудшая, есть дар Божий и бесценное сокровище, которое нельзя осквернять ни чужой, ни собственной рукой. Он предостерегал паству от соблазнов гордыни, зависти и, особенно, мести, что пожирает душу мстителя быстрее, чем его жертву.
Парижане, собравшиеся в этот час — от нищих, чьи лохмотья едва прикрывали наготу, до дам в дорогих мантильях и почтенных буржуа — слушали его с затаенным вниманием. Все чувствовали некую незримую, магнетическую силу в словах этого высокого, благородного аббата.
По окончании проповеди, которая завершилась призывом к милосердию, был произведен сбор средств. Бальтазар с безупречной честностью разделил пожертвования: одна половина предназначалась для нужд самого собора — на свечи, ладан и поддержание его величественного облика, — а вторая, большая часть, — на благодеяние и помощь малоимущим, чьи нужды он знал не понаслышке.
Школа Невинности и Помощь Обездоленным
Исполнив свой долг перед Богом и паствой, Бальтазар отправился в школу при соборе. Он соскучился по детям, и его строгий, аскетичный облик смягчался при виде этих невинных, доверчивых личиков.
Он вел урок духовной нравственности, рассказывая истории, которые, облеченные в форму нравственных сказок и притч, учили юные души доброте, терпению и справедливости. Для Бальтазара это было упоение — он видел в каждом ребенке нетронутый мир, который еще не успел осквернить парижский разврат и цинизм. Дети, в свою очередь, обожали своего высокого наставника, ловили каждое его слово и отвечали ему неподдельной, искренней любовью.
Смерть господина де Вальмона, между тем, оставалась тайной, окутанной молчанием. Он, желая предаться своему горю в уединении, отослал своих служанок прочь. В его роскошном доме, запертом изнутри, лежало бездыханное тело, и никому не было дано знать, что второй акт Жестокой Справедливости уже совершен. Abbé Бальтазар пребывал в полном, беспросветном невежестве.
Закончив занятие, Бальтазар не забыл о гостинцах. Для детей из незажиточных районов он выделил небольшие суммы денег, припасы и школьные принадлежности, а для отпрысков буржуазии — карандаши, перья и несколько дорогих, изысканных конфет, дабы никто не почувствовал себя обделенным или униженным.
Ангел Парижских Улиц
По пути обратно в собор Бальтазар, как всегда, отклонился от главных бульваров, предпочитая лабиринты менее зажиточных кварталов. Здесь его ждала еще одна, неписаная часть его пастырского долга: служение тем, кто не мог найти помощи в официальных учреждениях.
Его высокая, внушительная фигура в черной сутане скользила мимо покосившихся, серых зданий, где жили рабочие и ремесленники. Он охотно помогал мужчинам с тяжелыми, нагруженными тележками, приложив свою недюжинную физическую силу, чтобы сдвинуть их с места. Женщинам, возвращавшимся от колодцев, он помогал донести тяжелые ведра с водой до самых верхних этажей. Он находил время для старушек, выполняя их малые, но неотложные поручения.
Бальтазар вновь чувствовал себя сияющим от радости и доброты, тем Ангелом Грешного Парижа, каким его знал народ. Он безбоязненно погружался в эту среду, не страшась испачкать свою безупречную одежду сажей или грязью.
В ответ он ловил восхищенные взгляды и, что было для него постоянным испытанием, влюбленные взоры женщин. Для парижанок, от кабатчиц до благородных дам, этот высокий, молчаливый священник с серыми, проницательными глазами, излучавший одновременно силу и неземную чистоту, оставался недостижимым идеалом.