Бальтазар, помня о данном им обете и своем призвании, неизменно старался не замечать этих мирских проявлений страсти. Если же к нему обращались с непристойными или двусмысленными предложениями, он, как и прежде, отвечал с вежливой, но непоколебимой холодностью, напоминая о своем сане и неприкосновенности.
Возвращение в Неприступное Убежище
Завершив свои благотворительные дела и утолив голод своей души, Бальтазар наконец вернулся в величественный собор. Он решил, что сегодня пропустит часы в исповедальне, ибо его дух нуждался в тихом, безмолвном покое.
Он занялся уборкой и другими монашескими делами, которые требовали скорее физического усердия, нежели умственного напряжения. Он ощущал себя словно чистый, натянутый лук, готовый к служению, но пока не ведающий, какую стрелу ему предстоит выпустить. Он был в мире, но не от мира сего, полностью погруженный в свою благочестивую рутину, не подозревая о крови, пролитой его собственными руками в глубокой ночи.
Тихий, мерный звук работы наполнял главный неф собора. Преподобный Отец Бальтазар, отказавшись от отдыха после дневных трудов, предавался приведению в порядок святилища. Это было для него деяние не столько бытовое, сколько медитативное. С сутаной, подобранной до колен, чтобы не мешать движениям, он методично протирал резное дерево старинных скамей, возвращая им утраченный блеск. Его строгие движения были наполнены той благородной простотой, которая всегда отличала его от других клириков. Он чувствовал, как этот физический труд очищает его разум, словно вода смывает пыль с мозаичного пола, не ведая, что именно в эти мгновения Элигор в его подсознании тщательно стирал последние тени недавнего мрачного бдения.
Внезапно, под сводами, что привыкли лишь к эху молитв и шарканью подошв, раздался резкий, неожиданный звук. Тяжелые, окованные железом двери собора распахнулись с внезапной силой, пропуская в сумрачное пространство яркий, вечерний свет и фигуру молодого человека.
Это был Орельен де Вильруа — юноша восемнадцати лет, принадлежавший к одной из самых зажиточных и древних семей Парижа. Он был известен как один из самых щедрых благотворителей прихода, чьи дары всегда были направлены на помощь бедным, а не на украшение алтаря. Орельен был платоническим почитателем Бальтазара; его юная душа видела в высоком священнике не просто пастыря, но воплощение той строгой, идеальной добродетели и физической мощи, которой так недоставало его собственному, избалованному окружению.
Орельен был образцом элегантности эпохи. Он был чуть ниже Бальтазара (примерно на пять сантиметров), но его фигура была стройна и изящна. Его волосы, словно вытканные из чистого золота, вились вокруг высокого лба, а глаза — светлые, серо-голубые, — с искренним восторгом смотрели на мир. На нём была белая, шёлковая рубашка с обильным жабо, украшенным черным бархатным бантом, и безукоризненно сшитые черные брюки. Вся его внешность кричала о благополучии и светской жизни, но взгляд его был полон мечтательности и жажды духовного.
Увидев Бальтазара за столь прозаическим занятием, юноша остановился, и его черты озарились почти религиозным восхищением.
— Mon Père! — воскликнул Орельен, и его голос прозвучал молодо и звонко. — Вы здесь, и... занимаетесь этим?
Бальтазар, выпрямившись во весь свой внушительный рост, улыбнулся Орельену той редкой, мимолетной улыбкой, которая была для его почитателей дороже всякой похвалы.
— Mon cher Aurélien, — тихо ответил священник, укладывая ветошь. — Я рад, что вы снова в наших стенах. Мы не видели вас в последние дни. Я надеялся, что ваша немощь миновала.
— Да, Père, — юноша подбежал, его лицо выражало облегчение и исполненное истосковавшегося желания. — Болезнь отступила, но недели заточения в моей комнате были... Quel ennui! — Он взмахнул рукой, демонстрируя всю глубину своей буржуазной скуки. — Позвольте мне помочь вам! Je vous assure, это будет лучшая терапия, чем все микстуры доктора Лефевра!
Исповедь о Скуке и Судьбе
Бальтазар, зная о пылкой, нетерпеливой натуре юноши, и видя его искреннее желание послужить, не стал возражать. Он лишь протянул Орельену вторую, чистую ветошь.
— Тогда возьмитесь за эти перила, Mon cher enfant. Усердие в малом — залог великого.
Орельен с фанатичным рвением принялся за работу, его тонкие пальцы, что привыкли держать перо или бокал, теперь с несвойственной им сноровкой натирали дерево. Наконец, обретя себе занятие и, главное, слушателя, юноша смог излить всё, что накопилось в его душе за время добровольной изоляции.