Его, демона, который ценил лишь силу и суровую справедливость, тошнило от этой жизнерадостности и слащавого обожания. Юноша, столь изнеженный и слабый, казался Элигору лишь очередным бесполезным элементом падшего мира. Внутренний голос Элигора, который слышал только он сам, не стеснялся в уничижительных комментариях:
— Жалкий птенец из золотой клетки. Он здесь не ради Бога, а ради идола. Какой бесплодный и пустой дух, — шипел демон, словно невидимый змей, обвивающий колонну. — Его богатство и бесполезность делают его еще более отвратительным. Зачем тратить на него драгоценное внимание?
Элигор, который уже успел почувствовать собственность на душу Бальтазара, испытывал при этом зрелище настоящую демоническую ревность. Ему было претятно, что его сосуд, его Спящий Палач, расходует свою ауру на такого пустого человека.
Время стремительно двигалось к позднему вечеру. Лучи заходящего солнца уже почти покинули витражи, окрасив неф в последние, кроваво-красные тона. Орельен, довольный собой и преисполненный благодати, которую он, как ему казалось, получил от общения, собрался уходить.
Он взял свою шляпу и, стоя у массивных дверей, которые теперь выглядели как граница между святилищем и мирской суетой, внезапно остановился, словно пораженный молнией воспоминания.
— Mon Père, я совсем забыл! — Его глаза, всё еще немного лихорадочные после недавней болезни, расширились от недоумения. — Это так странно... Прошлой ночью, когда я не мог уснуть, я смотрел в окно. Было очень поздно, почти глубокая ночь. И я видел Вас!
Бальтазар, который уже направился к нему, чтобы проводить юношу до порога, замер. На его лице, однако, не отразилось ни малейшего смятения, лишь легкое, вопросительное недоумение.
— Вы гуляли по улице, Mon Père. Вы были очень спешили и, кажется, направлялись к кварталу возле реки... Я даже подумал, что у кого-то из прихожан случилась беда и Вас срочно вызвали! — Орельен не подозревал, что своими невинными словами он описывал сцену возвращения Элигора в теле священника после казни де Вальмона.
Для Бальтазара, чье сознание было тщательно очищено падшим ангелом от всяких ночных деяний, эти слова были абсолютно бессмысленны. Он не помнил ничего, кроме своего глубокого, праведного сна.
Он приблизился к юноше, и с кротким выражением лица, полным пастырской заботы, мягко потрепал его по золотистым волосам.
— Mon cher Aurélien, мой esprit (дух), — произнес Бальтазар, его голос был нежен, но убедителен. — Вы только что восстановились после недуга. Ваш разум, вероятно, еще не до конца окреп, и сны или фантазии, навеянные усталостью, могут казаться вам реальностью. Поверьте, этой ночью я не покидал стен собора. Возможно, вы приняли за меня кого-то другого, столь же высокого и мрачного.
Юноша, который был наивен и безоговорочно верил каждому слову своего идеального наставника, немедленно согласился.
— Ах, bien sûr (конечно)! Вы правы, Père! Мой разум, должно быть, помутился. Прошу прощения, что отвлек Вас пустой болтовней.
Бальтазар, успокоив Орельена, настоял на том, чтобы юноша немедленно отправился домой. Было неприлично и опасно для молодого человека из столь знатной семьи находиться так поздно в соборе, и тем более возвращаться в свой квартал в густой ночи. Бальтазар проводил его до того момента, когда сумерки уже окончательно сгустились, и только убедившись, что Орельен благополучно скроется из виду, вернулся в святилище.
Оставшись в одиночестве, Бальтазар лишь покачал головой, приписывая странные слова юноши его незрелости и болезни, и продолжил свои занятия.
Но не так спокоен был Элигор.
Слова Орельена, невинно произнесенные, словно ледяная игла, пронзили недры его демонической сущности. Падший Ангел-Рыцарь почувствовал нешуточную тревогу.
— Недопустимо! — его незримая форма содрогнулась от ярости. — Этот мелкий, фанатичный слюнтяй мог видеть меня! Что, если его слабый, но упорный разум вдруг разрушит всю идеально выстроенную конструкцию? Что, если он, в своем детском усердии, начнет говорить о том, что видел?
Для Элигора, чьи планы были столь же монументальны, как и стены собора, этот случайный свидетель представлял неприемлемую угрозу. Все должно было оставаться в руках его сосуда — Бальтазара, а не в сплетнях избалованной молодежи.
Падший Рыцарь склонился над спящим священником, который уже готовился ко сну. Элигор взвешивал свои действия:
— Стоит ли мне убить его? Устранить ничтожного свидетеля, пока он не разрушил возмездие? Но его невинность и обожание... Это может осквернить сосуд. И заставить Бальтазара почувствовать эту смерть...