Позднее, сидя в своей келье при свете керосиновой лампы, Бальтазар позволил себе единственную слабость, которую считал допустимой — чтение. Не духовная литература, а старый, толстый фолиант с мрачными рассказами Эдгара По на английском языке, которые он любил с детства. Это было его единственное отступление от строгой, французской дисциплины.
Свет камина мягко мерцал на его лице, освещая идеальные черты и стальную оправу очков. На столе, рядом с книгой, лежал его личный дневник. Дневник был его исповедальней, местом, куда он записывал свои размышления о проповедях, впечатления о Париже и, главное, обезличенные, но значимые грехи, которые он слышал в исповедальне. Он делал это не из любопытства, а для того, чтобы лучше понять «анатомию греха» и подготовить более сильные проповеди.
В этот вечер он не стал его открывать. Спокойствие дня, свет детских глаз, ощущение порядка, принесенное в мир, — все это было слишком цельно и чисто, чтобы нарушать его мрачными записями.
Он захлопнул книгу По. Выпрямился. Закрыл глаза.
"Благодарю Тебя, Господи, за этот день. За его спокойствие."
Он не слышал, как за стеной, в одной из темных ниш Собора, слабо скрипнул камень. Он не видел, как тень от его креста, скользнувшая по двери, вдруг странно удлинилась и замерла.
Он лег спать, уверенный в завтрашнем дне. Он был Бальтазар Беллман. Священник. Идеал. Чистый Алтарь.
Сны Бальтазара Беллмана редко бывали тревожными или наполненными тенями. В ту ночь, после дня, посвященного гармонии и наставлению, его душа покоилась в блаженном покое. Сон его был светел и ярок, подобен витражам Нотр-Дама в полуденный час, не запятнанный ни единым пятном греховного сомнения. Он видел Париж, очищенный от скверны, где аллеи были полны не суетливой толпы, а радостно ликующих людей, где смех детей звучал громче, чем звон монет, а каждый камень, уложенный на бульварах, служил фундаментом для всеобщей добродетели. Он проснулся с ощущением, что этот чистый образ столицы, не запятнанной еще лицемерием и нуждой, был абсолютно достижим через служение и праведность.
Пробуждение было столь же ритуальным, как и каждый его день. Тело и душа должны были быть едины в своей непорочности.
Он начал с утреннего омовения. Холодная вода, которой он обмывал свое тело, служила не только для чистоты, но и для закалки воли — физическая чистота была прямым отражением чистоты духовной. Каждая капля, стекающая по его крепкому, но стройному телу, была подтверждением его дисциплины перед Создателем. Одеваясь в свою безупречно чистую сутану, он чувствовал себя облаченным не просто в ткань, а в броню добродетели.
В келье царил порядок: книги расставлены строго по тематике, молитвенник — на центральном месте, письменный стол — чист, за исключением дневника и небольшой Библии. В этом идеальном порядке отражалась его внутренняя убежденность: мир должен быть организован, а хаос греха должен быть изгнан.
Утренние молитвы, прочитанные тихо, но с глубокой сосредоточенностью, подкрепили его дух. Затем, пока солнце поднималось выше над башнями Собора, мысль о вчерашнем дне озарила его сознание. Он вспомнил Жюльена, юного подростка из Сен-Дени, который признался в краже хлеба из-за голода. Этот образ — голод, принуждающий к греху — был для Бальтазара укором. Бог даровал изобилие, но человек не смог им правильно распорядиться.
«Сначала мы накормим тело, чтобы спасти душу, — подумал он. — Нельзя требовать веры от того, кто чувствует на своем языке лишь горечь нужды».
Его Месса в тот день была наполнена новым, горячим призывом к милосердию. Проповедь была посвящена Заповеди о Любви к ближнему.
«Вчера, — его голос, звучный и мелодичный, разносился под сводами, — я говорил о честности. Сегодня я говорю о щедрости. Честность перед Богом заключается не только в том, чтобы не брать чужого, но и в том, чтобы отдавать свое. Наша вера — это не только чистые руки, которые поднимаются в молитве, но и руки, которые не боятся запачкаться, протягивая помощь».
После службы, когда прихожане опустились на колени для последней молитвы, Бальтазар, не дожидаясь звона колокола, объявил о сборе особых пожертвований. Мужчины и женщины из разных слоев общества — почтенные буржуа, мелкие лавочники и даже рабочие, пришедшие перед началом смены, — тронутые искренним пылом молодого священника, потянулись к корзине. Золото и серебро, скромные медяки и даже несколько драгоценностей — все это было собрано на алтаре.