— Permettez-moi de vous aider, messieurs! — его голос был уверенным.
Рабочие, сначала опешившие, с удивлением наблюдали, как молодой, аристократичный священник без страха и без брезгливости взялся за дело. Он подставил свое плечо, его крепкие мышцы напряглись под тонкой тканью рубашки, и с общим усилием телега, наконец, сдвинулась.
Он не остановился на этом. Он перетаскивал тяжелые мешки из колесниц, его светлая рубаха мгновенно запачкалась пылью и грязью, но его серые глаза сияли удовольствием от физического труда. Для него это была самая чистая молитва — работа на благо ближнего.
Он заботился и о животных. Он кормил коней овсом, приносил им свежей воды из колодца, нежно поглаживая их по мордам. Для Бальтазара животные, как и дети, были чистыми существами, не запятнанными грехом, и требовали особого внимания.
Восхищение людей вокруг было почти осязаемым.
Рабочие, грубые мужчины, привыкшие к тяжелому труду, смотрели на него с искренним уважением, которого не мог заслужить ни один богач.
Женщины, как торговки, так и случайные прохожие, смотрели на его силу, идеальную осанку и грязь на рубахе с запретной влюбленностью. Он был идеалом, сошедшим с небес на грязный парижский рынок.
«Он чист, даже когда в грязи! — шептали они. — Ангел, который не боится труда!»
Рядом с местом работы копошились дети, слишком маленькие, чтобы ходить в школу. Они, словно маленькие, вечные спутники старшего братика Бальтазара, пытались помочь ему, таская легкие веточки или принося ему тряпки. Их помощь была минимальной, но в сердце мужчины она имела особую ценность. Он хвалил их, давал им почувствовать себя важной частью его миссии.
Закончив с тяжелой работой, Бальтазар, наконец, позволил себе присесть на старый деревянный ящик, облокотившись на стену склада. Даже в пыли и поту он выглядел идеально — его лицо было румяным от напряжения, но безупречные черты оставались такими же благородными. Его глаза, освобожденные от очков (которые он предусмотрительно оставил в келье), казались пронзительно ясными.
Вокруг него немедленно собралось множество детей. Они, как воробьи, облепили его, рассказывая о своих маленьких достижениях:
— Abbé Беллман! Я научился считать до десяти! — кричал один.
— А я знаю все буквы на вывеске пекарни! — хвастался другой.
Они жаждали его похвалы и одобрения. Бальтазар слушал каждого, его терпение было неисчерпаемо. Он похвалил каждого, закрепив в их маленьких сердцах мысль, что труд и знания — это путь к чистоте.
Этот день был апофеозом его служения. От золота алтаря до грязи рынка, от наставления буржуа до кормления нищих — он был проводником света в каждом уголке Парижа.
Завершив трудовую миссию на рынке, Бальтазар оставался в окружении детей. Его длинные, густые волосы, цветом подобные воронову крылу, всегда были предметом особого внимания. Они доставали ему каскадом до плеч, что в сочетании с его безупречной осанкой и тонкими чертами лица придавало ему вид, словно сошедший со старинного полотна.
Для маленьких девочек, видевших в нем скорее старшего, благородного брата, нежели сурового пастыря, эти волосы были полем для невинных игр.
— Abbé Беллман, позвольте! — нежно попросила его крошечная Катрин, дочь торговки цветами, чьи ручки пахли влажной землей и розами.
— Конечно, ma petite Катрин, — отвечал Бальтазар, склоняя свою голову.
Он позволял им ухаживать за своими волосами, расчесывать их деревянным гребнем и, что самое главное, вплетать в черные пряди полевые цветы — ромашки, васильки, и нежные, едва распустившиеся бутоны. Бальтазар не просто не был против — он был искренне рад. Для него этот акт нежной, безыскусной заботы со стороны юных сердец был подтверждением его миссии. Он ощущал себя кем-то столь близким, что они проявляли к нему такую безграничную, чистую доверительность.
Мальчишки же, вдохновленные его силой на рынке, с трепетом рассказывали ему о своих домашних обязанностях.
— Я принес воды матушке из колодца!
— Я починил ступеньку на крыльце, как учил отец!
Их сыновняя почтительность и искренность в желании помочь родителям наполняли сердце священника теплыми чувствами. Он улыбался, и его улыбка, редкая и сияющая, была наградой, которая ценилась выше любых конфет. Эта улыбка, озарявшая его благородное лицо, заставляла мимо проходящих дам — как изысканных, в шелках, так и простых, в грубых юбках — влюбляться в него еще сильнее.