Бальтазар Беллман был тайной мечтой многих. Для светских дам он был недостижимым идеалом, чистым духом, которого так не хватало в их золотых клетках замужества. Для простых девушек он был ангелом-защитником, воплощением той силы и доброты, которой они жаждали.
Он, однако, не обращал внимания на эти мирские взгляды. Его дисциплина, привитая отцом-офицером, была непробиваемой броней против искушений плоти и гордыни. В случае прямого, дерзкого признания — а такие письма и записки он получал почти ежедневно, — он вежливо и твердо отказывал.
«Мое сердце, mademoiselle, закрыто для одной-единственной женщины, — говорил он с той мягкой, но непоколебимой серьезностью, которая не давала надежды. — Но оно открыто для всего Парижа. Я не могу позволить себе любить кого-то больше других, ибо это будет грехом фаворитизма перед Богом».
Он принял решение сохранить целомудренность и чистоту сердца и духа на всю жизнь, считая, что его тело и душа — это храм, посвященный исключительно служению.
Возвращение в Обитель и Вечерняя Благодать
Когда солнце начало клониться к западу, золотя крыши домов в Латинском квартале, наступило время вечерней молитвы. Бальтазар, окрыленный чувством выполненного долга, отправился обратно к Нотр-Даму.
По пути он не прекращал своего служения малым делам. Он вежливо улыбался каждому встречному, его лицо было умиротворено и светилось благодатью. Он помог старушке донести тяжелые сумки с покупками с рынка до ее дома, принес ведро воды из колонки для молочницы, которой было не под силу поднять его.
Старушки, встречавшиеся ему на пути, относились к нему с нежностью, как к любимому внуку. Они видели его запачканную рубаху и светящиеся глаза и награждали его самыми дорогими дарами, которые могли предложить: собранным с грядок виноградом, чьи грозди были тяжелы от сока, и свежей, еще теплой выпечкой, пахнущей ванилью и корицей. Бальтазар брал эти дары с благодарностью, не для себя, а для того, чтобы позже поужинать и угостить своих помощников в Соборе, которые так же, как и он, служили Церкви.
Он вступил в Собор, и контраст между пылью Парижа и вечной чистотой храма был поразителен. Его первая задача — привести себя в порядок. Он не мог стоять перед паствой с головы до ног в грязи, даже если эта грязь была заработана в акте чистой добродетели.
В своей келье он тщательно омылся и переоделся в другую, безупречно чистую сутану. Однако, подойдя к зеркалу, он не стал вынимать из своих черных волос вплетенные цветы. Он оставил этот невинный, детский венец на радость маленьким девочкам, которые придут в Собор вместе со своими родителями на вечернюю службу. Это был его безмолвный, нежный знак внимания к своим самым юным прихожанам.
Вечерний Покой и Совершенство Дневника
Вечерняя молитва прошла в атмосфере глубокого покоя. В Нотр-Даме было меньше людей, чем утром, но это были самые преданные души — те, кто искал тишины и утешения в сумерках. Присутствие Бальтазара, высокого, чистого, с цветами в волосах, служило визуальным якорем невинности и силы. Его проповедь была тихой, о смирении и благодарности, и его голос обволакивал слушателей, как мягкое, теплое одеяло.
После окончания службы, когда Собор погрузился в величественную тишину, прерываемую лишь доносящимся издалека звоном колоколов других церквей, Бальтазар вернулся в свою келью.
В воздухе кельи витал запах старых книг, воска и свежести, которую он принес с собой, смыв с себя дневную пыль. Он зажег лампу, и ее мягкий свет упал на его личный дневник.
Дневник, переплетенный в толстую, темную кожу, был его святыней — местом, где он анализировал мир и свое место в нем. На данный момент он содержал лишь светлые размышления о праведности и дисциплине, а также обезличенные записи о малых грехах, которые служили ему для изучения человеческой натуры.
Бальтазар взял перо, обмакнул его в чернила и начал записывать впечатления сегодняшнего дня. Он фиксировал каждое событие с той педантичностью, которую унаследовал от отца-офицера и матери-моралистки.
«20 июля 1858 года — вторник.
День был отмечен Благодатью и Истинным Трудом. Я накормил тело, чтобы спасти душу, разделив пожертвования. Самым важным уроком стала чистая радость детей. В их глазах нет лицемерия Парижа. Мой физический труд с рабочими — это доказательство того, что тело должно служить, а не быть предметом тщеславия. Господь показал мне, что истинная чистота не боится ни грязи, ни пота, если они заработаны ради ближнего.