Ожерелье.
Оно лежало на лавке, где я оставила свою одежду, и в полумраке баньки светилось тусклым, металлическим золотом. Внезапно я почувствовала холодок не на коже, а внутри. Надеть его поверх платья? Невозможно. Это было всё равно что выкрикнуть свою тайну на всю ярмарку. Спрятать в карман? Но карманов в платье не было. Паника, острая и иррациональная, сжала горло. Выбросить? Отдать обратно Игнису? Ни то, ни другое даже в голову не приходило — это было немыслимо.
Мои глаза упали на широкий тканевый поясок, лежавший поверх платья. Решение пришло мгновенно, отчаянное и, как мне тогда казалось, гениальное в своей простоте. Я быстро завернула сверкающие чешуйки в него. Получилось нечто вроде широкого, немного выпуклого пояска. Я повязала его поверх платья на талию. Ткань скрыла выпуклость, а тяжёлый, прохладный груз успокаивающе лег на тело. Никто не увидит, — убедила я себя, — Оно будет со мной, и этого достаточно.
Вернувшись в дом, я уже в новом платье, Агафья окинула меня оценивающим взглядом.
— Годится, — заключила она. — Волосы бы прибрать.
Пока я заплетала косу, она уже завязывала последние узелки на коробах. В один сложили горшочки с вареньем и пастилой, в другой — мешочки с сушёными травами и лукошки со свежей малиной.
— Ну что, потащили? — сказала она, и в её голосе впервые зазвучали нотки того же праздничного возбуждения, что бушевало во мне.
— Потащили! — радостно отозвалась я, хватая поклажу потяжелее.
Мы вышли из дома. Солнце уже стояло высоко, наполняя воздух тёплым, медовым светом. Дорога в селение вилась пологой тропой вдоль речки. Агафья шла уверенно, её коренастая фигура казалась незыблемой скалой. Я шагала рядом, чувствуя, как с каждым шагом нарастает гул ожидания. Доносились отдалённые звуки — не то музыка, не то смех, сливавшийся в один весёлый гомон. Запах леса потихоньку сменялся другими ароматами — дымом костров, свежей выпечкой, жареным мясом. Я была в предвкушении предстоящего праздника и веселья.
6.2
Ярмарочная площадь взорвалась красками и звуками, стоило нам только миновать серенькие невзрачные домики на окраине селения. Здесь было всё: низкие деревянные лавки с резными столбами, пестрые полотняные тенты, под которыми томились бочонки с медом, и бесконечные ряды с рукодельем. Воздух звенел от разноголосого гомона, поскрипывания тележных колес и заливистого смеха скоморохов.
— Ну, ступай, — Агафья решительно водрузила корзины на прилавок, который нам удалось занять между торговцем кожей и мастером, вырезающим ложки. — Здесь я сама справлюсь, не маленькая. Вот тебе медяков на гостинцы, купи себе пряник или ленту, если хочешь. Только не задерживайся допоздна, не ровен час — пьяные буяны распояшутся.
Я сжала в ладони теплые монеты и, охваченная азартом, нырнула в толпу. Это было невероятно: запах жареного мяса на вертеле мешался с ароматом свежеиспеченного хлеба, сушеных яблок и дешевого вина. Вокруг сноровисто перебегали дети, жонглеры подбрасывали в воздух расписные шары, а гармонист у края площади выводил такой задорный мотив, что ноги сами просились в пляс.
На каждом шагу меня пытались зазвать к себе торговцы. Я с интересом разглядывала украшения из меди, тяжелые шерстяные платки и связки сушеной рыбы. Но чем дальше я углублялась в толпу, пробиваясь к лавке со сладостями, тем страннее становилось ощущение в районе талии. Драконьи чешуйки, спрятанные под широким поясом, казались мне подозрительно горячими, будто они тоже чувствовали этот шумный, опасный праздник.
Я так увлеклась разглядыванием витрины с медовыми коврижками, что не заметила, как за моей спиной стало тише. Толпа сама собой расступилась, пропуская вперед мужчину, чей вид выбивался из общего веселья.
Высокий, широкоплечий, он стоял посреди площади, словно чужеродный предмет. Его кожаный жилет был покрыт странными знаками, а на бедре висел арбалет такой конструкции, что мне внезапно стало нечем дышать. Он выглядел как человек, привыкший к холоду гор и крови.