Мне стало физически плохо. Голос зазвучал чуть более резко, чем я планировала:
— Звучит жестоко.
— Это необходимо, — парировал он, не понимая моего тона. — Чтобы защитить таких, как ты. — Он сделал еще шаг, и его взгляд снова скользнул по моему поясу. Теперь в нем читалось не просто любопытство. — Кстати, о защите… Это у тебя… очень необычный пояс. Где достала? Не видел я здесь таких тканей.
Ледяная волна прокатилась по спине. Он заметил.
— Это… старый, — быстро выпалила я, отступая на шаг назад, в гущу толпы. — Бабушкин. Просто обернула, чтобы платье лучше сидело. А мне, знаете, пора. Агафья ждет помощи.
Я резко развернулась, не дав ему сказать ни слова в ответ, и растворилась среди ярмарочных рядов. Сердце колотилось как бешеное, и странное тепло от чешуек под тканью теперь казалось не успокаивающим, а тревожным — будто они чувствовали угрозу.
Следующие полчаса я провела в нервной суете. Купила два медовых пряника, тупо глядя на них, не чувствуя вкуса. Мои мысли были там, на солнечном уступе, с огромным существом, которое фыркало на кусты земляники. Слова Марука о наконечниках и «горении изнутри» отдавались в висках тупой болью.
Я решила вернуться к Агафье. Мне нужно было быть рядом с чем-то знакомым, твердым. Я пробиралась обратно, когда мимо, громко переговариваясь, прошла группа мужчин в похожей на Марукову одежде — его охотники. Они шли, расталкивая людей, и несли какие-то тяжелые, упакованные в холст связки. От них пахло металлом, конским потом и… чем-то кислым, химическим.
Агафья, увидев мое бледное лицо, лишь хмыкнула.
— Нагляделась на страсти-мордасти? Я тебе говорила — ярмарка нынче неспокойная. Помоги-ка переставить эти горшки.
Работа руками немного успокоила. Мы с Агафьей торговали бойко. Ее малиновое варенье и пастила из диких яблок расходились хорошо. Я автоматически улыбалась покупателям, считала монеты, но краем глаза постоянно следила за площадью.
И тут я его снова увидела. Марука. Он стоял у лотка с оружием и что-то оживленно обсуждал с кузнецом, размахивая руками. А потом его взгляд снова нашел меня. Он что-то сказал своему собеседнику и направился прямо к нашему лотку.
— О, травница! — голос его звучал уже менее напыщенно и более… заискивающе. Он кивнул Агафье, но глаза его были прикованы ко мне. — Твоя помощница… Маша, кажется? Помогла мне кое-что вспомнить.
Агафья насторожилась, ее быстрые руки замерли над корзиной с травами.
— И что же ты вспомнил, охотник? — спросила она сухо.
— Вспомнил, где видел подобный узор, — Марук указал пальцем прямо на мой пояс, на едва заметный геометрический вышитый край, выглядывающий из-под складки. — Такие штучки в горах, возле старых капищ находят. Говорят, это знаки древних. Кто-то говорит — обереги. А кто-то… что это метки, которые оставляют те, кто водит дружбу с нечистой силой. — Он произнес это с нажимом, глядя прямо на меня, и в его глуповатых глазах наконец-то вспыхнул недвусмысленный, острый интерес.
Тишина повисла на секунду. Даже шум ярмарки словно притих. Агафья медленно выпрямилась, и ее взгляд, тяжелый и непроницаемый, перешел с Марука на меня, на мой пояс, а затем снова на Марука.
Воздух между нами натянулся, как тетива на Маруковом арбалете. Я видела, как в глазах Агафьи мелькнула молниеносная оценка, холодная и четкая, как удар серпа. Она открыла рот, чтобы что-то сказать — что-то резкое и отрезвляющее, но слова так и не сорвались с ее губ.
6.4
Их опередил звонкий, слащаво-медовый голос, врезавшийся в наше напряженное молчание, словно нож в масло.
— Марук, милый! А я тебя по всей площади ищу!
К нашему лотку, перебирая ножками в нарядных сапожках и грациозно придерживая пышные юбки, подлетела девица. Я сразу поняла кто передо мной, так как Агафья по дороге к деревне предупредила про людей от которых мне стоит держаться подальше и эта дамочка была в их числе. Ариша, дочь зажиточного скорняка, местная красавица и негласная царица всех селянских посиделок. Ее волосы цвета спелой ржи были заплетены в сложную, модную косу, щеки нарумянены, а взгляд — одновременно томный и невероятно самодовольный. Она смотрела на Марука так, будто он был ее личной, немного глуповатой, но ценной собственностью. А на меня — как на грязную лужу, в которую неудобно наступить.