— Отец говорил, ты хотел посмотреть на те шкурки, что мы недавно выделали, — протянула она, ловко встав между мной и охотником, полностью перекрыв меня от его взгляда своим нарядным силуэтом. Ее тон был игривым, но в нем явственно звучала команда. Потом она, наконец, удостоила меня взглядом. Холодным, оценивающим, сверху вниз. Он скользнул по моему простому, пусть и нарядному платью, по рукам, еще пахнущим землей и травами, и остановился на лице. В ее глазах я прочла безошибочное: «Деревенщина. Приблуда. Не твоего поля ягода».
— О, это кто у нас? — нарочито мило поинтересовалась Ариша, обращаясь к Маруку, но не сводя с меня глаз. — Новая знакомка? Не видела раньше в нашей округе. — В ее устах слово «нашей» прозвучало как пограничный столб.
Марук, казалось, слегка растерялся от такого внезапного вторжения. Его важный, сыщицкий настрой слегка поугас под лучами внимания местной звезды.
— Это… помощница травницы Агафьи, — пробурчал он, кивнув в сторону моей хозяйки, которая наблюдала за сценой с каменным, ничего не выражающим лицом.
— Маша, — коротко представилась я, чувствуя, как под взглядом Ариши спрятанный пояс на моей талии будто накаляется.
— Машенька, — сжала она губы в подобии улыбки. Слово прозвучало как снисхождение. — Как мило. Травки собирать — дело, конечно, нужное. Скромное. — Она сделала маленькую паузу, давая оценке впитаться. — А ты, Марук, чего пристал к девушке? Не стыдно? Человек трудится, товар продает, а ты тут со своими… охотничьими байками. — Она легонько хлопнула его по рукаву, и этот жест был одновременно фамильярным и демонстрирующим права. — Пойдем, я тебе те шкурки покажу. Отец говорит, для твоего нового плаща идеально подойдут.
Она взяла его под локоть с такой естественностью, будто делала это каждый день, и начала мягко, но неумолимо уводить от лотка. Марук на минутку заколебался, его взгляд снова метнулся в мою сторону, к поясу, но чары Ариши и перспектива нового плаща, видимо, перевесили. Он позволил себя увести, лишь на прощанье бросив через плечо:
— Ладно… Мы потом еще поговорим, травница. Об узорах.
Ариша же, уводя его, обернулась и бросила на меня последний взгляд. В нем не было уже и намека на слащавость. Там было четкое, ясное предупреждение. «Не лезь. Он не для тебя».
Когда они скрылись в толпе, я выдохнула, будто меня только что вытащили из ледяной воды. Руки слегка дрожали.
— Вот ведь моль ярмарочная, — спокойно, без всякой злобы, произнесла Агафья, снова принимаясь раскладывать горшочки. — Шумная, красивая и безмозглая. Птичьи мозги. Только пыль в глаза пускать. Полезный идиот для этой гончей.
Я смотрела ей вслед, на то место, где мелькал ее яркий платок.
— Она… она его увела.
— Увела, — кивнула Агафья. — Сегодня. А завтра он снова придет, потому что понюхал диковинку. И вопросы про узоры — не из его башки. Он туповат для такого. Кто-то надоумил. — Она прищурилась. — Или натолкнул. Девица-то эта… ревнивая. И глаза у нее зрячие. Заметила, что он к нашему лотку глаз положил. Решила конкурентку убрать с пути, пока та не завелась.
Она взглянула на мой пояс, и ее взгляд стал жестким.
— Кончилась ярмарка для нас сегодня, девка. Собирай остатки. Пора по своим углам. И с этим, — она ткнула пальцем в сторону моего пояса, — будь осторожней.
6.5
Мы уложили нераспроданные горшки и банки в коробы в молчании. Я украдкой поправляла шаль, пытаясь лучше укрыть ненавистный пояс. Агафья, казалось, сжалась в себе, ее взгляд был устремлен куда-то вдаль, за селение, к темнеющим уже холмам. И вот мы тронулись в обратный путь пешком спустя каких-то пятнадцать минут, словно бы убегали. Тишина между нами была не тяжелой, но заряженной, будто перед грозой.
Солнце уже клонилось к вершинам дальних холмов, окрашивая небо в тревожные, медовые тона. Мы шагали по знакомой дороге, коробы за спинами отстукивали походную дробь. Я держалась ближе к Агафье, одной рукой прижимая свою котомку, другой — сжимая складки платья, стараясь укрыть под шалью тот самый пояс.