Я поспешно, почти срывая, принялась наполнять корзинку, чувствуя его взгляд на своей спине. Он больше не давал советов о ягодах. Он просто наблюдал. И это молчаливое внимание было красноречивее любых слов.
Когда корзинка наполнилась, я обернулась.
– Мне пора. Агафья ждет.
– Иди, — сказал он, и в его голосе снова появилась эта теплая, заботливая нота, от которой щемило сердце. – И будь осторожна. Охотники – они как гончие. Чуют диковинный запах за версту, даже не понимая, что это за зверь и зверь ли вовсе.
Я кивнула и сделала шаг, но тут же обернулась.
– Игнис… я же могу вернуться? Сюда? Без… этого?
Он медленно, величественно моргнул, и в этом движении была вся глубина веков и какое-то обещание. «
– Если захочешь. Я здесь часто бываю. Земляника здесь… особенно сладкая в этом году.
Я ушла, и платье на мне вдруг показалось не прекрасным, а нелепым, чужим и хотелось поскорее от него избавится.
Когда я вернулась, Агафья как раз связывала в узел последние пучки сухих трав. Она взглянула на меня – на платье, на мой горящий взгляд, на полную корзинку – и тяжело вздохнула.
– Ну что, нацепила беду на себя снова? — спросила она без упрека, с усталой прямотой.
– Да. Хотела подумать над твоими словами, — тихо сказала я.
Агафья замерла, ее старые, цепкие глаза впились в меня. Она ничего не спросила. Просто ждала.
– Я… я сейчас переоденусь. И платье уберу. На дно сундука, — выдохнула я.
На лице старухи не дрогнул ни один мускул, но в глубине ее взгляда что-то смягчилось, отступило, словно бы хотела сказать: «Наконец-то умная мысль в башку пришла. Давай, переодевайся. Сегодня будем торговать, а не на ярмарке судьбу свою искушать».
Через пятнадцать минут я была в своем обычном, поношенном платье. Платье цвета утренней зари лежало в темноте сундука, тяжелое от тайны и чужих желаний. Надев его, я почувствовала себя частью сказки. Сняв – снова стала просто Машей, помощницей травницы. Было и грустно, и невероятно спокойно.
Мы вышли на дорогу. Второй день ярмарки ждал. Теперь – без диковинного платья, без его зова.
7.1
На второй день ярмарки всё было иначе. Я сразу это почувствовала, едва мы с Агафьей расстелили половик и расставили горшки с травами. Сегодня места на прилавке нам не хватило. Вчерашнее напряжённое внимание, эти колючие взгляды, ощущение себя центром какого-то странного спектакля — исчезло. Люди проходили мимо, бросали рассеянный взгляд на наши товары, кивали Агафье. На меня же никто не пялился. Никто не толкался, чтобы разглядеть поближе узоры на моём простом платье. Это было… обыденно. Нормально. Почти скучно.
Торговля вначале шла вяло. Без того магического притяжения, что исходило от платья, люди не спешили к нашему скромному уголку. Мы продали несколько пучков мяты, горшочек с чабрецом и пару глиняных мисок. Агафья ворчала себе под нос о людской неблагодарности и переменчивой моде, ноне смотря на это мне показалось, что она довольна всем.
И вот, когда солнце начало клониться к вершинам елей, окрашивая небо в персиковые тона, случилось неожиданное. К нашему прилавку подошла жена мельника, та самая, что вчера с презрением фыркала на моё «заморское» платье. Сегодня её взгляд был спокоен и деловит.
— Агафья, у тебя осталась та мазь от ломоты в костях? — спросила она. — Старик мой опять на погоду ноет.
— Как же, осталась, — оживилась старуха, и в её глазах блеснула торговая жилка. Словно по сигналу, к нам потянулись другие. Женщины за сушёной ромашкой и липой для чая, ребятишки за пучками душистого чабреца для подушек, даже степенный староста приобрёл у Агафьи большой глиняный кувшин «для доброго кваса». Мы не успевали отсчитывать сдачу и упаковывать покупки. И вот, когда опустела последняя корзина, а солнце уже висело низко и ало, Агафья с облегчением вытерла руки о фартук.
На площади тем временем заиграли музыканты. Запели жалейки, застучали в бубны. Начались танцы — не парадные и чинные, а простые, весёлые, хороводные. Дух ярмарки, пропитанный запахом пряников, дыма и земли, сменился духом праздника.