Агафья неожиданно ткнула меня локтем в бок.
— Чего уставилась, как пень? Торговля кончилась, дело сделано. Иди, потанцуй. Молодая ещё, сидеть у развала, как старая карга, не годится.
— Я? — растерялась я. — Да я…
— Иди, говорю! — её голос прозвучал как редкое, чуть смущённое разрешение. — Пока я тут за вещами присмотрю.
Меня будто подтолкнули в спину. Я сделала несколько неуверенных шагов к кружащемуся хороводу. Сердце билось чаще — не от волшебства платья, а от простой человеческой робости. Я влилась в круг, подхватила ритм. Сначала движения были скованными, но постепенно музыка подхватила меня, и я забылась в простом, радостном движении.
И тут я увидела их.
Сначала мелькнуло знакомое лицо с холодными глазами — Марук. Он стоял у края площади, прислонившись к столбу, и курил трубку. Его взгляд, острый и цепкий, блуждал по толпе и на мгновение задержался на мне. Не было в нём вчерашнего жадного интереса, лишь лёгкое, почти невольное узнавание. Он кивнул едва заметно, дым из трубки кольцом уплыл в вечерний воздух, и он отвернулся, будто потеряв ко мне всякий интерес. Без платья я перестала быть загадкой, достойной его охотничьего внимания.
А потом, в самом вихре танца, когда круг раскрылся и сменился на пары, я столкнулась с Аришей. Буквально. Я сделала неловкий шаг назад и наступила кому-то на ногу.
— Ой, простите! — воскликнула я, оборачиваясь. Передо мной стояла она. В том же ярком платке, с тем же холодным, словно ледяная вода, выражением в глазах. Но сегодня в её взгляде не было презрительной злобы. Была усталая отчётливость, почти скука.
— Ничего, — буркнула она, поправляя платок. Её взгляд скользнул по моему простому платью, по распущенным, не украшенным волосам. Что-то в её лице дрогнуло — может, разочарование, а может, облегчение. — Смотри под ноги, деревенщина.
Правда сказала она это без прежнего жала, механически, как заученную фразу. И, не дожидаясь ответа, растворилась в танцующей толпе, увлечённая рукой какого-то парня из соседнего села.
Я замерла на мгновение, пропуская такт музыки. Вокруг кипела жизнь, смех, топот ног. А меня охватило странное, двойственное чувство. С одной стороны — лёгкость и свобода. Я была невидимкой, просто Машей. Никто не жаждал моей удачи, никто не завидовал с яростью. С другой стороны… была пустота. Острый, щемящий укол осознания, что без своего диковинного покрова я ничем не примечательна. Я была в безопасности, но и никому не интересна.
Музыка сменилась на более медленную, лирическую. Я отошла к краю площади, к ящику на котором сидела Агафья, степенно наблюдая за праздником. Она молча протянула мне ломоть ржаного хлеба с солью. Я взяла,присела рядом.
— Ну что? — спросила старуха, не глядя на меня. — Потанцевала? Встретила своих поклонников?
— Встретила, — тихо ответила я. — Только поклонников не было. Был охотник, который больше не охотится. И девушка, которая больше не злится.
Агафья хмыкнула, и в этом звуке было больше понимания, чем в любых словах.
— Вот и хорошо. Тихая жизнь — она не про блеск. Она про вкус хлеба, — она кивнула на мой ломоть. — И про то, чтобы к концу дня уставать от дела, а не от чужих взглядов.
Я смотрела на танцующие пары, на всполохи огней, на тёмнеющее небо, где зажглась первая звезда. И думала о тёплом дыхании в лесу, об изумрудных глазах, заметивших меня и без всякого платья. Думала о том, что, может, настоящая сила — не в том, чтобы притягивать все взгляды, а в том, чтобы быть замеченной тем единственным, чей взгляд имеет значение. Даже если этот взгляд принадлежит дракону.
7.2
Хлопья пыли, поднятой сотнями ног, еще кружились в воздухе, когда Агафья встала с ящика, хрустнув костями.
– Пора, солнышко за гору, а у нас дорога не близкая. Собери, что осталось.
Мы стали укладывать пустые корзины, и тару от распроданной малины. Мир вокруг казался умиротворенным, усталым от веселья. Смех уже был хриплым, а музыка, хоть и не умолкала, стала ленивее. Я наклонилась, чтобы поднять уголок половика, и в этот миг все изменилось.
Резкий, пронзительный женский крик разрезал вечернюю дымку, перекрыв и музыку, и гул голосов. Он был полон не веселья, а настоящего, животного ужаса. Жалейки взвизгнули и оборвались на высокой ноте. Топот танцующих смолк, сменившись настороженной, гудящей тишиной.