– ЧЕШУЯ! НА МНЕ ЧЕШУЯ ДРАКОНА!
Это был голос Ариши. Но не холодный и насмешливый, каким я слышала его раньше, а истеричный, срывающийся на визг. Я выпрямилась, а сердце ушло куда-то в пятки. В центре внезапно образовавшегося круга металась ее яркая фигура. Она трясла своим платком, с которого что-то блеснуло и упало в пыль.
– Она здесь! Кто-то здесь с драконом якшается! Принес эту пакость, — голос Ариши гремел, наполненный праведным, иррациональным гневом. Ее глаза, дикие и раздутые от страха, метались по толпе, выискивая виноватого. И остановились. На мне.
Время замерло. Кровь отхлынула от лица, оставив лишь ледяное, пронизывающее оцепенение. Мысль ударила, ясная и неумолимая: Зацепилась. Когда мы столкнулись. Чешуйка из сундука, крошечная, почти невесомая, она могла застрять в складках моего старого платья, в спутанных прядях волос после бега через лес. И перекочевать на нее.
Палец Ариши, длинный и обвиняющий, вытянулся в мою сторону, дрожа от ярости.
– ОНА! Это она на меня натолкнулась. Она ее на меня и перекинула, эту дрянь.
Толпа ахнула, десятки пар глаз уставились на меня. В них читался не интерес, а нарастающая, темная тревога. Слово «дракон» здесь не было сказкой. Это было имя для ночных теней над долиной, для редкого, но случающегося пропадания скота, для глубокого, врожденного страха перед горными хребтами. И «чешуя» была материальным, зримым доказательством, что эта древняя сила вдруг явила свой след среди них, на празднике.
Я открыла рот, но звук не выходил. Лишь сухой комок в горле. Нужно было что-то сказать. Все, что угодно. Сделать вид.
– Я… я не понимаю, о чем ты, — мой голос прозвучал тонко и глупо, как у перепуганного ребенка. — Какая чешуя? Я… я просто танцевала.
– Врешь! — закричала Ариша, делая шаг вперед, но тут вмешалась Агафья.
Старуха, которую все забыли в суматохе, внезапно оказалась между мной и толпой. Она не кричала. Ее голос, грубый и прозвучал громко, ясно и с нескрываемым презрением.
– Девка, проспись! Или с похмелья бредишь, или зависть глаза застит! Напраслину на человека честного взводить — грех тяжкий.
Она повернулась к толпе, ее цепкий взгляд обвел замерших в нерешительности людей.
– Чего уставились, как овцы на новые ворота? В горах, сами знаете, Дракон водится. Летает, бывает, ночами над долиной. Чешуйку сбросить мог. Ветер горный сильный, могло занести куда угодно. На крышу, в огород, на площадь праздничную. А вы — драконов искать в девках молодых принялись! Стыд и срам!
Ее слова, такие простые и логичные, упали на благодатную почву. Людям было страшно от необъяснимого, и Агафья дала им объяснение. Не колдовство, не тайные связи, а простой случай. Каприз ветра. Им было куда проще в это поверить.
В толпе зашумели, закивали. Кто-то сказал:
– Старая права… Бывает же.
Другой добавил:
– Ариша, и правда, ты себя ведешь как безумная.
Напряжение стало спадать, сменившись на смущение и даже легкое раздражение на ту, что сорвала праздник.
Агафья не стала ждать развития событий. Резко развернулась ко мне, ее лицо было каменным.
– Домой, Маша. Собирайся. Хватит на сегодня зрелищ.
Она грубо закинула пустую корзину на спину, сунула мне в руки свернутый половик. Ее движения были резкими, но в них не было страха — лишь холодная, прагматичная решимость убрать меня отсюда, пока не поздно.
Я, все еще дрожа, подхватила свою ношу. Мы пошли, проходя сквозь расступающуюся толпу. Взгляды, еще минуту назад обвиняющие, теперь были скорее жалостливыми или равнодушными. Ариша стояла в центре круга, бледная, с трясущимися губами, но уже молчала. Ее обвинение рассыпалось в прах под спокойной, железной логикой старой травницы.
Мы вышли за околицу, где уже сгущались настоящие, а не праздничные сумерки. Только когда за нами скрипнула последняя калитка и мы вступили на темнеющую лесную дорогу, я выдохнула. Дрожь, которую я сдерживала, вырвалась наружу.
– Агафья… она…
– Молчи, — отрезала старуха, не замедля шага. — Нечего теперь говорить. Дурь красивая едва беды на нас не накликала. Видела, что народ на поводке у страха ходит? Одного слова, одной неверной мысли хватит, чтобы этот поводок на шее затянулся.