Её плечи дёрнулись, словно тело само повторяло ту давнюю муку.
— Он… не просто убивал… — её голос дрожал, но в нём слышался ужас, застывший в памяти. — Он наслаждался… каждой болью… каждой каплей крови… Он делал это медленно, будто играл… будто хотел, чтобы я всё видела… чтобы я запомнила его навсегда…
Авалин прижала её ладонь к своему лбу, не сдерживая слёз. Даже у лекарей за спиной дыхание перехватило, кто-то зажал рот рукой, боясь выдать себя.
Фей закашлялась, на губах проступила алая пена. Она зажмурилась, но снова заставила себя заговорить:
— Когда он… насытился… — её голос сорвался на тихий хрип. — Он поднял меня, словно пустую тряпичную куклу… и бросил в мешок… как хлам… как мусор…
По её вискам стекали слёзы, смешиваясь с потом.
— Но… перед тем,как кинуть в какой-то водоем… — она замерла, и тишина натянулась, как струна, в которую страшно коснуться. — Он наклонился… так близко… что я слышала его дыхание… и шёпотом… сказал… своё имя…
Авалин едва не закричала:
— Не мучь себя, дитя… тише…
Но Фей, стиснув зубы, словно собирая остатки сил, открыла глаза. В них горело пламя ужаса и ненависти. И губы её дрогнули, складываясь в последнее, тяжёлое слово:
— Его зовут… Дарион…
После этих слов её тело расслабилось, словно силы окончательно покинули её. Дыхание стало неровным и поверхностным.
В комнате воцарилась тишина. Такая тишина, что слышно было, как потрескивает фитиль лампады. Имя, брошенное в воздух, висело над ними, как проклятие.
Авалин наклонилась ближе, прошептав почти неслышно, с дрожью в голосе:
— Мы запомним… Дарион… Мы найдём его.
Утро в замке выдалось холодным и непривычно тихим. Словно стены сами слушали, боясь пропустить хоть одно слово.
Авалин собрала всех в большой зал — Хирако, Саурлинн, Илириару, Кайрисаэля, Джульетту, Феанора и ещё нескольких представителей магических рас. Лилит и Моника не присутствовали: одна была связана королевскими обязанностями, другая возглавляла отряды, охранявшие покой города.
Эльфийка стояла в центре, её руки были сложены перед собой, взгляд твёрд. И всё же в уголках глаз чувствовалась усталость — слишком много ночей без сна, слишком много боли она уже видела.
— Фей очнулась, — сказала она негромко, но отчётливо.
Словно лёгкий ветерок прошёл по залу. Первым вскинул голову Кайрисаэль — глаза его вспыхнули, дыхание участилось, пальцы сжались на подлокотнике кресла. Саурлинн и Илириара переглянулись, и их лица озарила настоящая радость — ведь это значило, что близкая подруга, почти сестра, не сломалась, выжила.
Хирако же молчал, но по тому, как он резко выдохнул, как на миг смягчились его жёсткие черты, было понятно: в глубине души он радовался не меньше остальных. Фей, младшая сестра, оставшейся связью с прошлым, с памятью о доме.
Но радость длилась недолго.
Авалин закрыла глаза, будто ей самой было тяжело произнести следующее.
— Она рассказала… что видела.
В зале стало тихо, как в склепе.
— Тот, кто её похитил, — продолжила эльфийка, — пытал и убивал на её глазах других. Он делал это медленно, с наслаждением. Хотел, чтобы она запомнила.
Саурлинн побледнела, Илириара прикрыл губы ладонью. Джульетта, обычно сдержанная, отвела взгляд, сжав руки так, что побелели костяшки пальцев.
Авалин перевела дыхание и произнесла самое страшное:
— Перед тем как бросить её умирать… он назвал своё имя. Его зовут… Дарион.
Слово это разлетелось эхом по залу, будто чёрный клинок вонзился в сам воздух.
Феанор резко поднялся с места, его глаза сверкнули ледяным огнём
— Дарион… — повторил он, и это имя прозвучало как приговор.
Но сильнее всех отреагировал Хирако.
Он встал так резко, что стул отъехал в сторону и упал на пол. Его кулаки сжались, огонь вспыхнул в глазах, дыхание стало тяжёлым. Казалось, он с трудом удерживает магию, рвущуюся наружу, чтобы не спалить всё вокруг.
— Этот ублюдок… — выдохнул он сквозь зубы. — Он осмелился… тронуть её… пытать её… наслаждаться её болью…
Кайрисаэль встал и положил ладонь ему на плечо, но пальцы дрожали. Он понимал его слишком хорошо.
— Мы отыщем его. Клянусь, мы это сделаем.
Но Хирако, словно не слыша никого, шагнул вперёд. Его голос стал хриплым, срывающимся на рычание:
— Я разорву его на части. Сначала сожгу его плоть, потом вырву его сердце… и только тогда позволю ему умереть.
Его взгляд метался, и в нём было нечто дикое, первобытное — смесь ярости и боли.