Кайрисаэль закрыл глаза, тяжело вздохнув. Его взгляд стал усталым, но в нём светилась и решимость. Он медленно поднялся на ноги.
— Хорошо, — *сказал он тихо, почти шёпотом.* — Если слова не помогают, я сделаю тебе отвар.
Он направился к дверям, но на секунду остановился, обернувшись. Его взгляд скользнул по Фей, маленькой, сгорбленной под тяжестью собственного страха. На мгновение его сердце болезненно сжалось: сильная, яркая девушка, которую он знал, превратилась в дрожащую тень самой себя.
Он вышел в коридор, его шаги отдавались глухо и размеренно. В груди у него поселилось тяжёлое чувство: даже смерть мучителя не принесла Фей облегчения. Это было похоже на яд, слишком глубоко проникший в душу, чтобы его можно было вытравить простым возмездием.
А в покоях Фей продолжала тихо шептать, сама не замечая, как слова срываются с её губ:
— Он здесь… он всё ещё здесь… он вернётся…
И даже стены замка не могли заглушить этого едва слышного, но жуткого эха.
Так продолжалось несколько месяцев.
Каждую ночь Фей просыпалась в холодном поту, с дрожью в руках и испуганными глазами, которые не могли сразу различить границу между сном и явью. Иногда она кричала, иногда вскакивала и пряталась в углу, словно пытаясь защититься от невидимого врага.
Кайрисаэль был рядом всегда. Он почти перестал выходить из их покоев, разве что когда приходилось присутствовать на собраниях. Но даже там он сидел напряжённо, словно готов был сорваться в любой момент, если ей снова станет плохо.
Его магия стала её щитом. Лёгкое сияние зелёных нитей часто окутывало тело Фей, когда она начинала дрожать во сне. Кайрисаэль клал ладонь ей на лоб и шептал древние слова, которые ещё его мать пела ему в детстве. Иногда он готовил отвары из трав, которые собирал собственноручно в лесу — успокаивающие и смягчающие, чтобы хоть на время облегчить её боль.
Но душевные раны заживали медленнее, чем физические. Фей становилась тише, замкнутей. Её улыбка исчезла, глаза больше не блестели так, как раньше. Она почти не выходила во двор, не общалась с другими. Даже когда Лилит заходила к ней, стараясь приободрить, Фей отвечала коротко, словно каждое слово давалось с усилием.
Кайрисаэль же терпеливо обнимал её, позволял плакать в его плечо, позволял ей быть слабой. Но внутри его сердце сжималось от ярости и беспомощности. Он винил себя. Ведь именно он не сумел её защитить.
Ближе к весне Фей начала выходить из этого состояния. Её дыхание стало ровнее, движения — увереннее, а взгляд уже не был пустым и потерянным, как раньше. Вначале это были маленькие шаги: несколько фраз, сказанных робко; попытка выйти в сад; медленное возвращение к занятиям, которые раньше были для неё привычными.
Саурлинн и Илириара в это время были настолько уставшими от сына, что иной раз едва держались на ногах. Сайлин оказался редким сочетанием упрямства и гиперактивности, унаследовавшего, похоже, самые сильные черты обоих родителей. Он мог бегать по коридорам замка часами, не давая покоя ни гувернанткам, ни даже Монике.
Но стоило рядом оказаться Авалин или Феанору, мальчик менялся. Его громкие крики утихали, движения становились размеренными, а глаза — серьёзными, будто он чувствовал невидимую силу, исходящую от этих двоих. Саурлинн и Илириара, хоть и с некоторой неловкостью, но всё чаще прибегали к их помощи. Два раза в неделю они почти с облегчением передавали Сайлина то Авалин, то Феанору, чтобы сами могли хоть немного отдохнуть.
Фей же, не желая нагружать их лишними заботами, старалась держаться в стороне. Она всё чаще проводила время с Лилит. Сначала это были короткие беседы за чашкой чая, осторожные и сдержанные. Лилит говорила больше, стараясь не давить на Фей, делилась историями из детства, воспоминаниями о жизни при дворе. Фей слушала молча, иногда лишь кивала.
Но со временем её голос зазвучал увереннее. Она начала задавать вопросы, интересоваться событиями в королевстве, людьми вокруг. Лилит заметила, что её золовка всё чаще задерживает на ней взгляд — не с тоской, не с болью, а с тихим интересом.
Ближе к апрелю в Фей начала возвращаться прежняя искра. Она больше не выглядела бесконечно сломанной, словно выжженной изнутри. Иногда она смеялась, иногда позволяла себе маленькие шутки, а в её глазах снова появилось то самое светлое, искреннее тепло, которого так давно всем не хватало.
Она снова взялась за работу в лазарете. Прикладывая руки к раненым, накладывая повязки или просто сидя рядом с теми, кому было страшно, Фей будто возвращала самой себе силу. Её улыбка стала чаще мелькать в коридорах замка, и каждый, кто замечал её, словно невольно выдыхал с облегчением.