Слуги не задерживались в комнате дольше нескольких секунд. Они боялись его. Даже молчаливого, ослабленного — он вызывал в них животный страх. Был в его взгляде какой-то тёмный огонь, что не гаснет, даже когда тело на грани.
Охрана стояла у дверей, но им строго-настрого было запрещено входить или как-либо взаимодействовать с пленным.
Таков был приказ Лилит. Так пожелала наследная принцесса.
---
Лишь Авалин осмеливалась переступать порог его покоев. Она приходила редко, но каждый её визит становился для Хирако новым испытанием.
Он не поднимал на неё глаза, но чувствовал её присутствие кожей. Она не разговаривала с ним без нужды. Просто подходила и лечила — её ладони излучали мягкое, зелёное сияние. Она могла бы залечить всё мгновенно, но будто нарочно оставляла часть боли при нём. Чтобы напоминание о поражении всё ещё жило в теле.
— Ты всё ещё сражаешься, — *сказала она однажды, когда он попытался оттолкнуть её руку.* — Даже лёжа на постели, связанный и без магии, ты сражаешься.
— Я не хочу твоего исцеления, — *прохрипел он в ответ.* — Я хочу твоей смерти.
Она не испугалась. Лишь чуть наклонила голову, глядя ему в глаза.
— Может быть, когда-нибудь и получишь её, — *ответила Авалин спокойно.* — Но не сегодня.
Он знал, что она могла бы убить его одним движением. Но не делала этого. Потому что была мудрой. Потому что была сильной. Потому что знала, что Лилит что-то видит в нём. И сама Авалин начинала это ощущать.
Хирако презирал её, потому что она — часть этого мира. Она жила среди людей. Защищала их. Но в то же время... он уважал её. Как чистокровную эльфийку, древнюю и гордую. Он чувствовал в ней силу рода, старше даже его собственного.
Она не объясняла, зачем приходит. Не умоляла его есть. Не говорила, что он должен смириться.
Просто приходила. Смотрела на него. Исцеляла. И уходила.
---
А Хирако в те дни будто замкнулся внутри самого себя. Он вспоминал деревню. Маленькие домики. Запах гари после дождя. Тепло маминых ладоней, когда она клала руку ему на голову перед сном. И её крик. Последний. Который разорвал не только воздух, но и что-то внутри него.
Он помнил, как бежал по улицам, по телам… как рыдал, сжимая в руке вырванную с её шали алую розу.
Теперь она была на его повязке. Последнее, что связывало его с тем домом, которого больше не существовало.
---
На четвёртую ночь он сел на кровати и смотрел в окно. Тусклый лунный свет ложился на его лицо. Он чувствовал, как внутри снова шевелится огонь. Его магия по-прежнему была заперта кандалами, но он знал: это лишь временно.
И он знал — всё не закончено. Он должен исполнить то, ради чего жив. Ради тех, кого сжигали заживо. Ради тех, кто умер, не поняв, за что.
Но пока... ему оставалось только ждать.
И слушать шаги Авалин в коридоре.
И думать о взгляде той самой принцессы, в глазах которой не было страха.
Этой ночью Хирако не кричал. Он не метался от боли, не злился на стены и не вспоминал сгоревшие города. Он просто спал — впервые за долгие дни — и его сон был другим.
Он увидел её.
Мать.
Она стояла у старого дерева у дома, где они раньше жили. Вся в белом, такая же, как в последний день — с тёплой улыбкой, с руками, раскрытыми для объятий.
— Мам... — *выдохнул он, бросаясь к ней.*
Он сжал её, как в детстве, уткнувшись в плечо, боясь отпустить. Женщина гладила его по голове, шепча:
— Я скучаю, мой огонёк... Я так скучаю...
— Я тоже... Я всё это делаю ради тебя... ради всех нас... Я не забыл...
Слёзы текли по его щекам, но во сне он улыбался. Мама была рядом. Мама не осуждала. Она просто держала его, и ему снова было семь. Он не был чудовищем. Он был ребёнком. Обычным, живым, любимым.
Но всё кончилось слишком быстро.
Он проснулся в холодном поту. Сердце колотилось в груди, как пойманный зверь. Комната вдруг показалась слишком душной, слишком чужой. Тепло сна исчезло — вместе с тем, кого он обнял.
Осталась только пустота.
И рядом с ней — старая, тяжёлая ненависть.
Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Он встал с постели и без звука подошёл к двери. Стража была — как всегда — у входа, но кто-то из них задремал, а другой отвернулся. Он проскользнул мимо, как тень.
Хирако знал, куда идёт. Его вели не ноги, а ненависть. Он чувствовал её ауру. Чувствовал её — ту, что сидела на троне. Наследницу крови, из-за которой его деревни больше нет. Лилит.
Дверь в её комнату не была заперта — кто мог бы напасть на принцессу во дворце?
Он вошёл бесшумно. Пол был устлан пушистыми коврами, тяжёлые занавеси слегка колыхались от ветра. В центре комнаты — она. Лежала на боку, её дыхание было глубоким и ровным. Такая беззащитная. Такая... чужая.