— Я знаю, что вы боитесь. И имеете на это полное право. Я знаю, как несправедливо с вами обращаются. Но до бала или до решения по Хирако вы все должны быть предельно осторожны. Я не могу позволить, чтобы гнев вспыхнул раньше времени.
Она сжала кулаки, её голос стал твёрже:
— Я обязательно добьюсь, чтобы всё изменилось. Чтобы вы больше не жили в страхе. Но сейчас… потерпите ещё чуть-чуть. Это последняя тьма перед рассветом. Я клянусь вам, если они перейдут черту — я стану этой чертой.
Среди слуг кто-то всхлипнул. Кто-то склонил голову в знак почтения. Кто-то просто вытер слезу рукавом.
Феанор посмотрел на Лилит — не как на свою правительницу, а как на ту самую юную девочку, которую он когда-то держал за руку в оранжерее и учил чувствовать музыку ветра. И с лёгкой дрожью произнёс:
— Мы с тобой. Все до последнего.
Авалин, сдерживая ком в горле, добавила:
— И даже если ты станешь врагом своей крови — ты останешься нашим светом.
Лилит кивнула, а потом, уже тише, сказала:
— А теперь… я хочу увидеть Хирако.
---
Феанор с Авалин шли чуть впереди, держа световые фонари, их мягкое сияние отражалось от холодных каменных стен. Позади — Лилит и Моника, последняя всё время внимательно следила за походкой принцессы, будто готовая в любой момент подставить плечо, если той снова станет плохо.
Спуск в темницы всегда был неприятным: сырость, запах старого металла и пыль, осевшая веками на камнях. Но сейчас для Лилит это место казалось почти родным — ведь внизу, за запечатанными прутьями, был тот, кого она… любила. Больше, чем могла себе признаться.
Когда они остановились у камеры, Хирако уже сидел, опустив голову, в дальнем углу. Он будто растворился в тенях. Услышав приближение, он медленно поднял взгляд — и его грудь тут же сжалась. Перед ним стояла она.
Он резко приподнялся — цепи с глухим лязгом натянулись, не давая сделать ни шага. Было видно, как на долю секунды он подался вперёд, намереваясь броситься к ней… но резко остановился. Его лицо исказила боль — и не только от железных браслетов. Он отступил назад, взгляд потускнел, и голос, сорвавшийся со стиснутых губ, был хриплым:
— Нет… Не подходи… Я сделал тебе больно… Я монстр…
Лилит, вопреки его словам, шагнула к прутьям. Её взгляд был полон решимости и какой-то печальной нежности. Осторожно, как будто боясь спугнуть, она вошла внутрь камеры, едва Феанор снял охранное заклинание. Цепи всё ещё удерживали Хирако, но он больше не сопротивлялся — просто стоял, не веря, что она действительно пришла к нему.
— Ты… — *прошептал он, не зная, как начать, как оправдаться, как дышать рядом с ней." — Ты не должна здесь быть…
— Но я здесь, — *тихо ответила Лилит, приближаясь.* — И я здесь по своей воле.
Он замер, когда она подошла ближе, и вдруг, не выдержав, отвернулся. Ему казалось, что её присутствие сжигает его изнутри. Он ощущал себя чудовищем, не заслуживающим даже её взгляда.
Но вдруг почувствовал... прикосновение. Её рук. Она обняла его.
Она просто прижалась к его груди, не обращая внимания на цепи, на Авалин и Феанора — на весь мир. Обняла крепко, без страха. Как человек, простивший, понявший, принявший. Хирако сначала застыл, словно не поверил, но затем сдался — голова его опустилась на её плечо, и на глаза навернулись слёзы, которых он не мог себе позволить ни в одном бою, ни в одной битве.
Авалин, стоявшая у входа в темницу, невольно улыбнулась — как-то по-матерински. Скривив губы, она пробормотала:
— Вот только не говори, Феанор, что они "ещё молоды и горячие сердца, пусть шумят", а то мне придётся тебя ударить.
Феанор чуть хмыкнул, сложив руки за спиной:
— Я как раз хотел сказать, что они упрямые, как две горы. Но, впрочем, да, шумят красиво.
— Ещё и обнимашки в цепях. Романтика, — *вздохнула Авалин, закатив глаза, но взгляд её оставался тёплым.* — Хотя в нашем доме это уже норма.
Моника, стоявшая чуть в стороне, обернулась к ним и бросила с лёгкой насмешкой:
— Вы сами как старые бабки, что комментируют каждое движение влюблённых.
— Это и называется мудрость, — *прищурился Феанор.* — Или старость. Смотря кто говорит.
Тем временем Лилит отстранилась от Хирако, но её руки всё ещё лежали на его плечах. Она смотрела ему в глаза, серьёзно и без тени страха:
— Не называй себя монстром. Ты защитил меня. Ты был тем, кто единственный встал между мной и их жестокостью. Я не позволю, чтобы это забылось.
— Но я потерял контроль… — *прошептал он.*
— И я тоже теряла. Но теперь мы вместе. Мы справимся. Я сделаю всё, чтобы тебя освободили. И больше никто не посмеет назвать тебя чудовищем. Потому что если они попробуют — им придётся иметь дело со мной.