Хирако закрыл глаза. Эта фраза для него значила больше, чем все клятвы мира.
Лилит коснулась его щеки, и, склонившись к уху, шепнула:
— И я люблю тебя. Не важно, что будет завтра. Сейчас — ты моё сейчас.
Солнце уже поднималось высоко над шпилями дворца, заливая его мраморные залы золотым светом. В преддверии бала все бегали по своим делам — суетились швеи, музыканты настраивали инструменты, повара пробовали соусы и приказывали подмастерьям не мешкать. Но в тронном зале — тишина, почти гробовая.
Лилит сидела на троне — не просто как принцесса, а как женщина, готовая бороться за того, кого любит. Её спина была прямая, подбородок поднят, голос твёрд. Перед ней стояли родственники — дядя, тёти, кузены. Все те, чьё высокомерие она терпела с детства. Теперь же в их взглядах сквозила неприязнь, смешанная с ожиданием. Они не знали, зачем их собрали, но догадывались.
— Я не буду говорить долго, — *начала Лилит, её голос эхом разнёсся по залу.* — Все вы уже знаете, где сейчас находится Хирако. Вы видели, на что он способен, и сделали из этого свои выводы. Но теперь послушайте мои.
Аэнира вздернула подбородок и скрестила руки на груди, но промолчала. Остальные обменялись напряжёнными взглядами. Молчание словно сковывало воздух.
— Я не собираюсь оправдывать его. Он и сам считает себя виноватым. Но… он сражался не против вас. Он сражался за меня. Потому что вы позволили себе унижать его, моих слуг и меня саму. А когда кто-то поднимает руку — словесную или физическую — на того, кого я защищаю… Я тоже поднимаю меч.
— Так ты оправдываешь зверя? — *ядовито бросила одна из старших двоюродных сестёр.* — Ты хочешь сказать, что мы были неправы, когда просили тебя быть осторожнее? Он же ксон!
— Он — ксон, который много потерял. И всё ещё стоит. И всё ещё чувствует. И всё ещё не позволил себе даже поднять руку на кого-то из вас до последнего.
Лилит медленно встала с трона.
— Но если вы его боитесь — хорошо. Я не выпущу его из темницы до тех пор, пока вы не уедете обратно. Не из страха, а чтобы он не попал под вашу жестокость вновь. Но, — *она сделала шаг вперёд,* — я не потерплю больше ни единого оскорбления в адрес моих подданных, особенно тех, кто сражался рядом со мной. Ни в их сторону, ни в мою, ни, тем более, в сторону Хирако.
В зале повисло молчание. Некоторое время никто не говорил. Кто-то нервно кашлянул, кто-то отвёл взгляд. Моника, стоявшая сбоку, наблюдала с гордостью.
— Ты осознаёшь, что говоришь? — *всё-таки произнесла Аэнира, голосом, дрожащим от эмоций.* — Ты готова поставить монстра выше родни?
— Я не ставлю его выше. Я ставлю его рядом с собой. А вы опустились гораздо ниже, когда позволили себе обращаться со мной как с мебелью, а с моими друзьями — как с отбросами.
Тишина. Секунды казались вечностью. Затем неохотно и почти с презрением, Аэнира всё-таки кивнула.
— Хорошо. Пусть будет по-твоему. Мы уедем после бала. Но ты будешь отвечать за всё, что он сделает.
— Я и так за него отвечаю, — *ответила Лилит,* — как он отвечает за меня.
Она села обратно на трон, давая понять, что разговор окончен. Родственники медленно начали расходиться, переговариваясь шёпотом. Лишь Аэнира, проходя мимо, бросила:
— Ты очень изменилась, Лилит.
— А вы — нет, — *спокойно ответила та.*
Когда последний из гостей вышел, Моника шагнула вперёд и, встав рядом, тихо сказала:
— Я бы аплодировала, но это, наверное, нарушит королевский протокол.
Лилит позволила себе едва заметную улыбку:
— Боюсь, я уже нарушила достаточно.
— А значит, остаётся только одно, — *хмыкнула Моника,* — готовиться к балу.
— И к тому, чтобы вытащить Хирако отсюда… — *добавила Лилит.* — Но на этот раз — на свободу.
---
Холодная темница была наполнена глухой тишиной, нарушаемой лишь отдалённым капаньем воды с каменного потолка. Слабое, почти несуществующее освещение от факела у входа отбрасывало длинные тени по стенам. Хирако сидел, склонив голову, глядя в пол. Он не слышал приближения — но почувствовал. Её присутствие было, как яд в воздухе — тонкое, липкое, от которого хотелось выть.
— Надо же, и правда ты, — *раздался голос Аэниры, холодный, будто отточенный кинжал. Она стояла перед дверью камеры, сложив руки за спиной, и в её взгляде не было ни капли жалости.* — Столь хвалёный ксон, зверь, восставший из пепла и крови, — теперь сидит, как побитая собака.
Хирако не поднял головы. Он знал — ей этого и хотелось.
— Я пришла не издеваться, не пугать, — *продолжила она,* — хотя, не скрою, наблюдать за твоим падением весьма… утешительно. Я пришла договориться.
Она подошла ближе, к прутьям, склонившись чуть вперёд.