Оказываюсь перед панелью и застываю: столько кнопок, символов, непонятных индикаторов… Я привыкла к обычным газовым плитам в наших хрущёвках — там всё просто: крутилка, огонь, готово.
Стою, закусываю губу. «Вот же блин…» — мысленно вздыхаю. Ставлю кастрюлю, провожу пальцем по ряду кнопок, пытаясь сообразить, с чего начать.
В этот момент меня мягко окружают его руки. Он берёт мою ладонь, его пальцы осторожно обхватывают мой указательный и направляют к нужной кнопке.
— Не‑е‑ет, — тихо произносит он мне в затылок, — я люблю шансон.
Его дыхание опаляет макушку, шею. Мне становится жарко, по коже бегут мурашки, словно крошечные иголочки. Всё внутри словно тает, становится тягучим, как мёд. Неосознанно хочется откинуть голову на его плечо, прижаться…
Он заканчивает «наглядный урок», его руки медленно скользят по моим предплечьям, опускаются на талию. Мягко разворачивает меня к себе, смотрит долго, не отрываясь.
— Не надо, Максим, — шепчу едва слышно.
— Что «не надо»? — в его глазах пляшут озорные чертики. Пальцы легко гладят линию талии, будто рисуют невидимые узоры.
— Мне просто нужна соль, — вдруг говорит он и, протянув руку над моей головой, достаёт солонку.
Я стою, не мигая, смотрю на него.
«Вот же гад, — проносится в голове. — Провоцирует специально. Я точно знаю».
Он отходит, берёт мясо и небольшую ёмкость.
— Алиса, Уитни Хьюстон, громкость пять, — произносит он, и тут же разливается моя любимая I Will Always Love You.
Я выдыхаю и берусь за нарезку.
Молчим. Максим маринует мясо, я режу колбасу, лук, огурцы. Время от времени поглядываю на него: он аккуратно обмазывает вырезку специями, добавляет чуть соуса чили. Так ласково и бережно втирает приправы в мясо, что в голове невольно вспыхивает непрошеная мысль: «А если бы он так… мои бёдра гладил?»
«Ой‑ой‑ой! Арина, куда тебя несёт?!» — одёргиваю себя.
— Арина, смотри под нож, — вдруг говорит Максим. — Палец сейчас себе отрежешь.
«Отрежу, конечно, если ты так… будоражишь», — думаю про себя.
Выдыхаю, стараюсь отвлечься. Начинаю подпевать любимой певице. Голос у меня, честно говоря, хороший, поставленный.
Максим на миг замирает, прислушивается. Я улыбаюсь ему и пою чуть громче.
Его взгляд словно становится мягче. Он стоит, затаив дыхание, и внимательно слушает. В воздухе витает аромат специй, звучит нежная мелодия и мой голос.
— Алиса, сначала, — говорит Максим.
И снова звучит она, та самая песня. Максим откладывает мясо, моет руки. Я невольно замираю, сама не зная, чего жду.
Он вытирает руки полотенцем, медленно подходит ко мне, так медленно, что каждый шаг отзывается эхом в напряжённой тишине. Забирает нож, аккуратно кладёт его на стол. Затем обнимает меня и начинает кружить в танце.
Я словно проваливаюсь в 90‑е. Это не светский приём, не чопорный вальс, это тот самый танец, из юности: он упирается лбом в мой, его руки крепко лежат на талии, а мои невольно ложатся на его плечи. Он ведёт искусно, будто мы репетировали это тысячу раз. Наши бёдра движутся в едином ритме, словно сами знают, что делать.
Его руки скользят по моей спине, гладят, исследуют, не как взрослый мужчина, а как мальчишка на той самой дискотеке в парке, робкий и смелый одновременно.
Я не могу сдержать улыбки. Максим замечает её и сам расплывается в тёплой, почти мальчишеской усмешке. Мы просто кайфуем в этом мгновении, погружаясь в ностальгию, которая окутывает нас, как мягкий плед.
Мелодия льётся, время останавливается, а мы всё кружимся, два человека, на миг вернувшиеся в юность, где всё было проще, ярче, искреннее.
— Надо? — шепчет Максим, и его голос звучит почти неслышно, будто боится спугнуть мгновение.
Я смотрю в эти чёрные глаза, глубокие, словно бездонные озёра, в которых тонет весь мир. Время замирает, оставляя только биение сердца, отдающееся в ушах глухим стуком.