«Блядь, Громов, тебя конкретно скрутило, — рублю мысленно. — Какого хрена? С каких пор ты растекаешься как последний слюнтяй?»
Возвращаюсь на кухню. Замираю. Сука.... Как же она смотрится гармонично на моей кухне..... Как будто так и должно быть.
Она двигается под музыку, не танцует, а просто живёт этим ритмом. Покачивает бёдрами, чуть приподнимает плечи, шепчет слова песни. И внутри что‑то трещит. Громко. Начисто.
Где тот стальной мужик, которого все знают? Где это «мне ничего не надо», «я ни к чему не привязываюсь», «всё под контролем»? Где эта броня, которую годами на себя наматывал, как бронежилет?
Рассыпается. В пыль. От её взгляда. От смеха. От того, как она проводит рукой по волосам без задней мысли.
Стою в полумраке, смотрю и чувствую, как эта броня крошится. Не больно. Но жёстко. Как если бы бетонная стена вдруг начала осыпаться от прикосновения пера.
«Да что за хрень творится? — бью себя мысленно. — Ты же не сопливый пацан, Громов. Какого чёрта ты тут размяк, как воск?»
Она оборачивается, ловит мой взгляд, улыбается. И я понимаю....
Плевать на броню. Плевать на правила. Плевать на то, что будет завтра.
Сейчас есть ковёр у камина, музыка, её смех и это странное, жёсткое чувство, от которого внутри всё дрожит, как натянутая струна перед разрывом.
И пусть. Пусть рвётся. Мне так это все по кайфу.
— Я уже почти всё, — говорит пухляшка, помешивая салат.
Смотрю на часы, стрелки застыли на 22:30.
«Да, — проносится в голове. — Мясо как раз дойдёт к двенадцати».
Мы вместе переносим еду: она салаты, я нарезки и бутылочки. Ставлю всё на журнальный столик, потом перетаскиваю сам стол и водружаю его посреди ковра. Десять минут и в четыре руки мы накрываем настоящий новогодний стол, бокалы, приборы, всё по‑человечески. Вино, шампанское, себе беру виски.
Усаживаемся в позе лотоса. Решаю поухаживать за ней, накладываю салатов, наливаю напитки
— Ну что же, «жена», — улыбаюсь.
Она смеётся.
— С Новым годом, что ли, птичка?
Салютую ей бокалом.
— С Новым годом, — поднимает свой в ответ.
Едим. Она подцепляет пальчиками сёмгу, всасывает кусочек и я едва не давлюсь куском. В паху мгновенно тяжелеет, кровь стучит в висках.
Понимаю, что она не нарочно. Соблазнение явно не её конёк. Но когда она, не задумываясь, облизывает пальцы…
«Вот же ш… блядь», — зажмуриваюсь, а в голову, уже рвутся картины, от которых перехватывает дыхание.
Ах, пухлик… Знала бы ты, что неосознанно творишь со мной.
Пытаюсь отвлечься. Блять, совсем забыл, как с нормальной женщиной разговаривать. С «девочками»‑то всё проще: пришла, отработала, получила деньги и никаких тебе душевных терзаний, никаких фильтров на язык. А тут каждое слово через мозг прогоняешь, каждое движение просчитываешь, как шахматист перед решающим ходом.
Поэтому и не вязался ни с кем. Хотя… хуй с ним, врать себе надоело. Дело не в этом. Просто ни одна не цепляла так, как эта птичка. Ни одна не заставляла вот так, до дрожи в пальцах, напрягаться от простого разговора.
— Арина, а ты откуда к нам в столицу?
— Из Уфы, — отвечает, чуть улыбнувшись. Будто не замечает, как у меня внутри всё перекручивается от её голоса.
— Ммм, знаю. Бывал там пару раз по делам. Город ничего, зелёный.
— Да, очень… Я его обожаю, — говорит так, будто защищает что‑то дорогое.
Пауза. Она крутит бокал, играет светом в вине. А я ловлю себя на том, что слежу за её пальцами, за каждым движением, как загипнотизированный.
— А тебе, Максим, сколько лет? — поднимает взгляд, и мне кажется, что она видит больше, чем я хочу показать.
— 44, — бросаю, косясь на часы. Надо не упустить мясо.
— Чем занимаешься? — отпивает вино, а я машинально подливаю ей ещё.