Хмыкаю, присаживаюсь рядом, медленно, с ленцой. Пухляшка даже и не понимает, кто перед ней сидит, в упор не видит, только пальцы суетливо хватают оранжевые шары.
— Будьте моим мужем на пять минут, — шепчет она, голос дрожит, как струна.
«Не хуя се, так сразу, что ли?» — проносится в башке, словно молния. «Там мой бывший…» — краем глаза цепляю фигуры в дальнем конце зала. А, ну ясно. Злость вскипела в жилах, горячая, как свинец.
Но я кайфанул, когда она встала и посмотрела на меня. Аж задохнулась, бедолага, глаза, как два озера, в которых можно утонуть. «О, даааа…» — вырывается у меня, низко, с хрипотцой, на её жалкое «О, нет…».
Кайфовые глаза-то какие! Разрез слегка раскосый, а цвет, то ли зелёный, то ли серый, с крапинками, словно оттенки виски, выдержанного лет десять. У меня аж мурашки по загривку от её взгляда, будто ледяной ветер по позвоночнику.
«Чёрт с тобой, — думаю про себя, сжимая кулаки, — отыграю я твоего мужа. По полной отыграю».
Смотрю, парочка подходит, медленно, как на заставке фильма. А пухляшку мандражит, аж трясёт, как лист на ветру. Поддерживаю её за талию, крепко, чтоб почувствовала: я здесь, я держу.
А у самого злость кипит, бурлит в груди, как лава, от голоса её подруги, той самой, бывшей, с её сладким, фальшивым щебетанием. Я так и понял: эта сука, похоже, увела у пухляшки мужа, как трофей с поля боя.
Ну и ладно. И спасибо ей, а то я бы её и не встретил никогда. А этот хиляк ей не пара, ни разу. Она стоит большего. Гораздо большего.
Выходим из ТЦ. Я всё тащу её за руку и чувствую: началось. Ага, сопротивление зреет, она шаг притормаживает, пытается вырвать ладонь.
— Ой, спасибо вам, — щебечет пухляшка, голос тонкий, нервный. — Давайте пакеты, я такси уже вызвала. Скоро…
«Ага, щас такси тебе», — думаю про себя, даже не замедляя шага.
— Отпустите руку, — жалобно тянет она, чуть ли не всхлипывая.
А я веду, будто и не слышу. Точно знаю: отпущу и больше не увижу. А я намерен любоваться ею и дальше. «Хрен тебе, пухляшка», — проносится в голове. Но вслух, ни звука.
— Да отпустите вы! — уже со злостью пищит девчонка, дёргается резче.
Останавливаюсь у машины. Парни наблюдают издалека, я слегка отрицательно качаю головой. Те у меня сообразительные, кивают молча и садятся в свою машину.
Открываю багажник, закидываю туда пакеты.
— Что вы делаете?! — руку свободную заламывает, моя «вкусняшка», к груди прижимает, голос дрожит.
А я не отпускаю. Обходим машину. Рывком открываю дверь.
— Садись, — жёстко бросаю ей.
Она смотрит на меня, глаза огромные, ресницы трепещут. Губы складываются в безмолвное «о».
«Блядь, девочка, не провоцируй», — смотрю на её губы, сглатываю.
Если бы она была эскортницей, я даже не спросил бы. Уже затащил бы на заднее сиденье. А тут… Нежняшка. С ней грубо нельзя.
Оглядывается по сторонам, ищет пути отхода. Вижу, как лихорадочно бегает взгляд, оценивает, прикидывает, куда рвануть.
— Арина, ты на каблуках... далеко не убежишь. Садись, — цежу сквозь зубы. — Домой отвезу.
Она судорожно выдыхает. Секунду колеблется, потом согласно кивает и садится в машину.
Едем по городу. Дороги с каждой минутой всё свободнее, вечер, пробки рассасываются. А она сидит рядом, насупилась, как попугайчик мелкий. Формы у неё, конечно, атас, но рядом со мной, всё равно что дюймовочка. Едем. Молчим.
Выезжаем за город. А она до сих пор не чухнула, ясно, что приезжая.
— Ой, а я вам адрес‑то и не сказала, — выдаёт вдруг, опасливо так по сторонам зыркает.
«Ага, доходит», — ухмыляюсь про себя.
Блять, вот клянусь, домой её хотел отвезти. Но что‑то вдруг перещёлкнуло в башке, и вот я везу её домой… только к себе.
Нет, я не изверг и не насильник. И силой девчонок к себе не тащу никогда, они сами липнут, заставлять не надо. Но мысль о том, чтобы провести Новый год в её обществе, взбудоражила меня сильнее, чем здравый рассудок.