Пухляшка сидит рядом вся в себе, надутая, как мышь на крупу. Даже по сторонам не смотрит. Обычно привозишь деваху, так тут же: «Ох!», «Ах!», глазеет по сторонам, оценивает, прикидывает, сколько бабла вложено. А этой, хоть бы хны. Только и думает, как поскорее слинять от меня.
Достаю телефон, набираю Стаса. Лицо делаю нарочито важное, будто решаю судьбу мира. Включаю громкую связь, прочищаю горло.
— Да, шеф? — отзывается Стас почти мгновенно.
— Стас, подъедь ко мне. Девушку надо домой отвезти, минут через двадцать жду тебя, понял? — говорю размеренно, с налётом властной небрежности.
— Да, Максим Игоревич, понял, — коротко, без лишних вопросов.
Скидываю трубку. Пухляшка едва слышно выдыхает, будто лист упал с дерева. Замечаю, как расслабляются её плечи. Думает, сейчас её отсюда выпустят?
«Не‑а, милая. Рано ещё», — ухмыляюсь про себя.
Обхожу машину, открываю дверь, протягиваю руку:
— Пошли, покажу тебе фронт работы.
Она выходит из машины, проходит мимо. Её волосы задевают мой нос и я жадно вдыхаю этот аромат. Что это? Ваниль? Цветочный шлейф? Не могу разобрать, но внутри что‑то ёкает.
Заходим в дом. Арина мнётся на пороге, будто боится переступить невидимую черту. Снимаю ботинки, подаю ей тёплые тапочки, мягкие, пушистые, совсем не в стиле моего брутального интерьера.
Бабло‑баблом, но я воспитан по старинке: дома в обуви не ходят. Чужой труд я уважаю. Тяну её за руку в сторону прачечной. Она дёргается, словно я её ошпарил.
«Бляха, неприятен я ей, что ли?» — мысль ударяет в грудь, как кулак. От этого почему‑то внутри ухает. Может, я вообще зря всё это затеял?
Но, она же обещала, мне Новый год. Обещала… Значит, со мной — хотя бы просто праздник.
«Пиздец, Громов, ты ещё заскули, блядь…» — одергиваю себя мысленно.
Входим в прачечную. Она оглядывается, потом собирается с духом:
— Ну… давайте вашу рубашку, — говорит сдержанно, но в голосе слышится напряжение.
— А пиджак? — спрашиваю, наблюдая за её реакцией.
— А пиджак в химчистку. Такие вещи не стирают в машинке. Вы хоть убейте меня тут, а я его туда совать не буду, — твёрдо отвечает, скрещивает руки на груди. В глазах, решимость, но ещё и лёгкая тревога.
Делаю паузу. Смотрю на неё. Что‑то в этой её упрямости цепляет. Не могу понять, что именно.
— Ладно, — наконец говорю, чуть смягчая тон. — Давай без пиджака. Рубашку только.
Она кивает, заметно расслабляясь. А я ловлю себя на том, что не хочу, чтобы этот вечер заканчивался. Странное чувство. Непривычное.
Достаю из корзины рубашку — конечно, не ту, что была. Надеюсь, не заметит. Не замечает. Берёт рубашку, закидывает в машинку.
— А что, одну рубашку только стирать будем? — спрашивает, брови удивлённо приподнимает.
— Ну да, — киваю, стараясь сохранять невозмутимость.
— Да уж, с экономией у вас проблемы, — бурчит пухляшка, но без злобы, скорее с лёгким сарказмом.
Она берёт с полки порошок, начинает объяснять:
— Вот сюда засыпаете… потом выбираете режим… температура… отжим…
Голос льётся ровным ручейком. А я‑то всё знаю, но стою, делаю вид, что слушаю, и незаметно разглядываю её. Губы, которые так и манят взглядом, грудь, поднимающуюся при каждом вздохе, руки, ловко тыкающие по кнопкам.
— Поняли? — доносится до меня вопрос.
— А? Что? — выныриваю из своих мыслей.
— Запомнили? — повторяет с лёгкой усмешкой. — Ещё раз объяснить?
— Да, птичка, всё запомнил, — отвечаю, стараясь скрыть улыбку.
Косится на меня, будто чувствует этот незримый взрыв тестостерона, эти мои феромоны, которые, кажется, заполнили всю комнату.
В этот момент звонит телефон. Стас. Наконец‑то. Выдыхаю с едва заметным облегчением.
«Всё, пухляшечка моя, вкусняшечка, ты моя на всю ночь», — проносится в голове. Еле сдерживаюсь, чтобы не облизнуться.
Беру телефон, включаю громкую связь:
— Да?
— Максим Игоревич, я не могу к вам подъехать… — голос Стаса звучит сдержанно.