— Почему? — делаю изумлённый тон, играю свою роль до конца.
— Тут дерево на дороге упало, снегопад усилился. Службы сказали, что будут только завтра. Но вы же знаете, шеф, первого числа всё равно никого не дождёшься…
— Бля, Стас, может, пешком девушку встретишь? — наигранно пытаюсь найти выход, голос чуть напряжённый.
— Да вы что, Максим Игоревич! Это же 15 км топать до вас. Хоть увольняйте, не пойду, — твёрдо отвечает Стас.
— Ну, Стас, — шиплю в трубку, — лентяй. Держи в курсе: как службы приедут, сразу за девушкой. Стой, блять, и жди в машине. Или… не знаю, гостиницу сними поблизости.
— Понял, шеф, — звучит понуро.
Кладу трубку, тут же пишу ему сообщение:
"Молодец. Свободен. С Новым годом."
Улыбаюсь.
Поворачиваюсь и улыбка тут же сползает с лица. Пухляшка стоит, смотрит из‑под бровей, а в глазах слёзы. Упрёк, возмущение и ещё целый вихрь эмоций, который читается в её взгляде. Но вот к такому раскладу я, сука, точно не был готов.
— Ты чего, птичка? — выдыхаю, чувствуя, как внутри всё сжимается.
Она судорожно вздыхает, и по щеке скатывается слеза.
— Это вы виноваты! — голос дрожит, но в нём слышна решимость. — Я из‑за вас тут застряла!
Чёрт… Вот уж не ожидал такой реакции. Думал, сейчас порошком по морде прилетит, а тут… слёзы. Что за хрень? Вроде и хочется, чтобы осталась, но не через это, не через слёзы. Чувствую, как раздражение смешивается с непонятным мне самому сочувствием.
«Да что ж такое, — проносится в голове, — неужели нельзя по‑другому?» Но вид её заплаканного лица выбивает из колеи, лишает привычной уверенности.
Я подхожу аккуратно, стараясь не спугнуть. И вдруг она резко хватает меня за рубашку, утыкается моськой в грудь — и бах! — разрывается в рыданиях.
— У‑у‑у‑у‑у… — доносится сквозь всхлипы. — Я неудачница… Что за жизнь такая дебильная?! Это ж надо так встрять… У‑у‑у‑у… Сначала уволили, потом ты тут со своими лапами, а ещё эти двое… А он — козёл! Пять лет на две семьи жил… У‑у‑у‑у… А мне сказал, что я толстая, и ушёл. А она.... она моя подруга была, лучшая, между прочим! Понимаешь?! У‑у‑у‑у…
Она судорожно трясёт руками, сжимая мою рубашку, потом поднимает голову, глаза, как у брошенного котёнка, полные боли и обиды.
— И ты тут со своей рубашкой… И дерево теперь это… А мне что, теперь Новый год без семьи с каким‑то непонятным мужиком встречать, да?! У‑у‑у‑у…
Меня ошарашивает её вспышка. Я буквально охуеваю от такого напора. Чё‑то я не подумал, что контрольный в лоб будет…
«В смысле с непонятным мужиком? Мы уже дважды виделись, всё ясно и понятно, как по мне...» — мысленно возражаю, но вслух не говорю ни слова.
Секунду стою столбом, а потом руки словно сами поднимаются, осторожно, почти невесомо глажу её по спине. Движения выходят робкие, будто боюсь спугнуть.
— Тише, — голос звучит тише, чем хотелось бы, но я стараюсь придать ему уверенности. — Ну какой же я непонятный? Мы ведь уже знакомы. И… знаешь, может, это и к лучшему?
Она резко смотрит, глаза блестят то ли от слёз, то ли от негодования. Я замираю, не зная, что ещё сказать.
— К лучшему?! — её голос дрожит, но в нём уже меньше ярости, больше растерянности. — Ты серьёзно?
Я медленно киваю, всё ещё не убирая руку с её спины.
— Серьёзно. Иногда самые неожиданные повороты приводят к чему‑то… новому. Хорошему... новому...
Она молчит, смотрит на меня, словно пытается прочесть мысли. А я просто жду, терпеливо, почти затаив дыхание.
— Ну, что ты, моя маленькая… — тихо говорю.
— Ага, маленькая... — икает она со смешком.
Она вдруг затихает, обвивает руками мою талию, икает, шмыгает носом.
Жду....
— Ну что, птичка, готова? — мягко спрашиваю, глядя в её заплаканное лицо.
— К чему? — поднимает голову, и в уголках губ мелькает слабая улыбка.
Я стараюсь улыбнуться по‑доброму, искренне, насколько могу.
— Вторую рубашку стирать?
Смеется. Чувствую, успокаивается. Напряжение постепенно уходит, плечи расслабляются, дыхание выравнивается.
— Вот и молодец, — шепчу, слегка отстраняясь, но не разрывая контакта. — Давай тогда за дело. А потом… потом подумаем, как Новый год встречать будем.