Он стоял в дверном проеме, сжимая в руках этот хрупкий бумажный треугольник, и чувствовал, как в его окаменевшее нутро пробивается что-то теплое и невыносимо болезненное. Слезы? Нет, он давно разучился плакать. Это была просто боль. Боль от того, что его все еще видят таким. Что в нем все еще верят.
Он забрал пиццу и кофе, заперся обратно. Он не был голоден, его желудок все еще сжимался в тугой узел. Но он отломил кусок пиццы — вегетарианской, с грибами и перцем, как она всегда заказывала ему, зная, что он не любит тяжелое мясо — и сделал укус. Он жевал медленно, механически, почти не чувствуя вкуса. Затем сделал глоток капучино. Сладкий, с пенкой, с легкой горчинкой. Горячая жидкость обожгла язык и горло, но этот физический дискомфорт был почти благом. Он напоминал, что он все еще жив. Что он здесь, в своей комнате, а не разбитый на мостовой.
Он достал телефон, экран все еще был испещрен паутинкой трещин, и написал ей: «Спасибо. За завтрак. И за рисунок.»
Ответ пришел почти мгновенно, будто она ждала, держа телефон в руке: «Живой?»
«Пока что да.»
««Пока что» — это не ответ, Лео. Это крик о помощи, который ты даже не замечаешь. Встретимся? Поговорим? По-настоящему? Без этих твоих стен?»
Он хотел сказать «нет». Уйти в себя, в свой новый срок — 72 часа, подаренные Фантомом на следующую, еще более изощренную головоломку. Утонуть в данных, в коде, в попытках понять логику существа, которое только что использовало его, как тупой инструмент. Но что-то в этом рисунке, в простой человеческой заботе горячей еды и сладкого кофе, сломало его защиту. Одиночество, в котором он оказался после поражения, было слишком гнетущим. Оно грозило раздавить его, прежде чем Фантом успеет это сделать.
«Ладно, — набрал он, чувствуя, как пальцы дрожат. — Где?»
«У меня. В студии. Через час? Мне нужно кое-что доделать, но ты можешь прийти.»
Студия Хлои была ее святилищем, местом силы, куда она редко кого приглашала. Лео был там всего несколько раз. Она занимала весь чердак над гаражем в родительском доме — огромное, светлое пространство с наклонным потолком и большим панорамным окном, выходящим на сад. Воздух там всегда был насыщен запахами: едкий скипидар, сладковатое льняное масло, пыль от пастели и что-то еще — ее собственный запах, смесь духов с нотками сандала и апельсина, въевшаяся в деревянные балки.
Когда он поднялся по узкой винтовой лестнице и толкнул тяжелую дверь, она стояла спиной к нему у мольберта. На ней были старые, в пятнах краски джинсы и огромная серая толстовка, рукава которой были засучены до локтей. Она что-то растирала на палитре, и ее движения были резкими, почти агрессивными. Ее рыжие волосы, обычно распущенные волной, были стянуты в небрежный пучок, из которого выбивались непослушные пряди.
— Привет, — сказала она, не оборачиваясь. Ее голос прозвучал приглушенно. — Проходи. Садись где нравится. Только, ради всего святого, не садись на синий холст у дивана, он мокрый. И не трогай глину на столе, она еще сохнет.
Лео осторожно прошел по комнате, лавируя между разбросанными по полу холстами, банками с кистями и странными объектами, которые она коллекционировала: полуразобранным механическим пианино, черепом какого-то мелкого животного, гирляндой из засушенных цветов. Он опустился на потертый диван цвета охры, заваленный разноцветными подушками в индийских чехлах. Он молчал, наблюдая, как ее спина напрягается в такт движениям руки. Она писала что-то темное, угрожающее — на холсте бушевали черные и бордовые вихри, в центре которых угадывался силуэт, похожий на птицу в ловушке.
— Ты не спал, — констатировала она наконец, откладывая палитру и мастихин. Это было не вопрос.
— Нет.
— Опять эти твои цифровые лабиринты? Паттерны, которые никто, кроме тебя, не видит? — в ее голосе не было привычной доли мягкой иронии. Была только усталость и что-то еще — разочарование?
— Что-то вроде того, — пробормотал он, глядя на свои руки.
Она вздохнула, вытерла руки об уже испачканную тряпку и, наконец, повернулась к нему. Не садясь. Она стояла в нескольких шагах, скрестив руки на груди, и ее зеленые глаза, обычно такие теплые и смеющиеся, сейчас изучали его с холодной, хирургической точностью. Ему захотелось провалиться сквозь диван.