Ее слова, как раскаленные иглы, вонзились в самое сердце его тайной, грязной правды. Он вспомнил тот первый, предательский трепет, когда он читал 'phantasm.log'. Не только ужас. Но и восхищение. Восхищение безупречностью, силой, чистотой замысла. Как перед гениальным, но аморальным произведением искусства.
— Это не игра, — сказал он, и его голос наконец сорвался, в нем зазвучали давно подавляемые эмоции: ярость, отчаяние, самооправдание. — И да, возможно, мне... интересно. Как оно работает. Как думает тот, кто способен на такое. Чтобы его остановить, нужно понять его! Влезть в его шкуру! Увидеть мир его глазами!
— НЕТ! — она крикнула, и ее голос, обычно такой мягкий, прозвучал пронзительно, разрезая густой воздух студии. — Чтобы остановить зло, не нужно в него превращаться! Нужно просто остановить его! Позвонить в полицию! Довериться профессионалам! А не устраивать тайное общество самоучек в подполье! Ты возомнил себя кем? Шерлоком Холмсом? Бэтменом? Ты подросток с ноутбуком, Лео! А он — убийца!
— Полиция ничего не понимает! — выкрикнул он в ответ, вскакивая с дивана. Подушки полетели на пол. — Они ищут по старым лекалам! По отпечаткам, по свидетельствам! Они не видят узора! Они не понимают, что это не просто преступление! Это... диалог! Он ведет диалог!
Он замолчал, схватившись за голову, понимая, что сорвался. Сказал слишком много.
Хлоя замерла. Смотрела на него широко раскрытыми глазами, в которых ужас теперь сменился чем-то худшим — леденящим осознанием и жалостью.
— Диалог? — прошептала она. — Ты... ведешь диалог с тем, кто убивает людей?
— Нет! То есть... — он задохнулся. — Он его ведет. Со мной. С нами. Он оставляет послания. Загадки. Мы... пытаемся их разгадать.
— И отвечаете ему. — Она констатировала это как приговор. — Боже мой, Лео. Он тебя не просто обманул. Он тебя завербовал. Не на свою сторону — ты бы не стал убивать, я в это верю. Но он сделал тебя частью своего... своего спектакля. Ты его зритель. И актер. И суфлер. И ты даже не видишь, как сильно он тебя изменил. Как твои мысли теперь вращаются вокруг него. Как ты смотришь на мир через призму его безумия.
Она отвернулась, подошла к столу, взяла тряпку и начала яростно тереть руки, хотя краска на них уже давно высохла. Ее плечи напряглись.
— Я не могу так, Лео. Я физически не могу этого выносить. Смотреть, как ты медленно разрушаешь себя. Как ты позволяешь этой тьме прорастать сквозь тебя. Финн прав — это нужно прекращать. Сейчас же. У тебя есть два пути. Либо ты идешь в полицию. Ко всем этим «непонятливым» профессионалам. И рассказываешь им все. Всю свою правду. Либо... — она обернулась, и по ее щеке скатилась слеза, оставив блестящий след на запыленной коже. — Либо мы заканчиваем. Здесь и сейчас.
Слова повисли в воздухе, окончательные и беспощадные. Лео почувствовал, как пол уходит из-под ног. Он знал, что она права. Каждое ее слово было правдой. Но он также знал — с животной, иррациональной силой — что не может остановиться. Не сейчас. Фантом дал ему семьдесят два часа. Даже мысль о капитуляции, о походе в полицию с повинной вызвала в нем приступ панического, почти мистического ужаса. Не за свою свободу. За... за саму возможность продолжения. За нить диалога, которая, несмотря ни на что, стала для него наркотиком. За шанс все же выиграть, доказать Фантому, что он не пешка, что он достоин быть собеседником.
— Я не могу, Хлоя, — выдавил он, и его голос звучал хрипло, безнадежно. — Не сейчас. Есть... срок.
— Какой срок? — ее шепот был ледяным. — Срок до чего? До следующего убийства? До следующего «послания»? Тогда, прости, но это уже не твоя благородная одержимость. Это соучастие. Молчаливое одобрение. Ты становишься частью машины.
Она отвернулась к окну, к серому, безучастному небу.
— Уходи. Пожалуйста. Просто уйди. И не звони. Не пиши. Не приходи. Пока ты не сделаешь выбор. Пока не решишь, что для тебя важнее — эта безумная, смертельная игра в кошки-мышки с тенью... или то, что было между нами. Но, глядя на тебя сейчас, — ее голос сорвался, — я почти знаю ответ.
Лео стоял, парализованный. Он хотел закричать. Упасть на колени. Умолять. Объяснить, что это не он, что его затянуло, что он пытается все исправить. Но слова застревали в горле, превращаясь в беззвучный ком стыда и отчаяния. Он видел, как ее плечи слегка вздрагивают. Она плакала. Тихо, отвернувшись. И он был причиной этих слез. Не Фантом. Он сам.
Он развернулся и пошел к лестнице. Каждая ступенька отдавалась в его висках глухим, окончательным стуком. Он вышел в холодный предобеденный воздух, и ветер, резкий и соленый с залива, ударил ему в лицо, словно пощечина. Он пошел, не видя дороги, и в голове у него гудели, как набат, ее слова: «Соучастие. Ты его зритель. Актер. Он тебя завербовал.»